Уж много, много лет, как дважды в день все семь небес оглашаются молитвою Лейбеля из Консковоли: «Слушай, Израиль, — Господь Бог наш, Господь Един!»
Точно серебряная дробь рассыпается его «Господь Един» у подножия святого престола… И цветами играет его «Един», и жужжит, и шумит, и кипит, как рой летних бабочек, летающих на крыльях тоски к пламени, притягиваются к нему, обжигаются и горят в нем с величайшим наслаждением «мук любви».
В последний раз слышалось оно за утренней молитвой.
При предвечерней молитве его недоставало!
В молитве вселенной, в песне славы всех миров произошло повреждение.
В оркестре внезапно умолк инструмент; лопнула у первой скрипки струна и онемела.
Не забыл ли Лейбель из Консковоли о предвечерней молитве?!..
Ниже спускается между тем солнце. Тихо спрятанные тени получают право появиться из своих тайных жилищ — и они выползают из расселин скал приморских, из ям и пещер и необитаемых пустынь, из-под стволов и деревьев, из среди ветвей и листьев глубочайших лесов… Они распространяются по населенным местам и обвиваются кругом и вокруг.
Вот совсем зашло солнце. Тихо, молчаливо засветились луна и звезды и вступили во власть над миром на целую ночь… И они прядут и ткут свою заколдованную паутину серебряную тонкую сеть вокруг утомленной земли…
Вместе с солнцем погрузился в небо зверь с надписью «Истина» на челе, и вместе с луною выплыл с другой стороны зверь с серебряным венчиком на челе и с надписью «Вера».
И вскоре разверзлись тихо, молчаливо небесные врата и впустили целые сонмы душ уснувших людей, являющихся для записи в святые книги истории прожитого дня…
И перья скрипят, и шумят легионы — миллионы разноцветных крыльев, редко — белых, как снег, по большей же части серых, в пятнах, некоторые бывают и красно-окровавленные…
И все семь небес наполняются смешанным гулом мольбы, раскаянья, тоски, любви, надежды и страха… И вдруг все стихает как бы в оцепенении.
Вокруг святого престола тихо и медленно развертывается серебряное облако, разматывается, развертывается и делается все темнее, темнее.
И из за облака слышится печальное воркование точно голубя:
«Горе Мне, разрушившему свой дом…
Сжегшему Свой дворец…
Изгнавшему сына, своего единственного сына»…
И содроганье жалости проходит по всем семи небесам…
И снова наступает тишина. У всех сдерживается дыхание, ожидается чудо, знаменье, новое благовещение…
Но ничего не случилось…
Снизу доносится голос: запел петух.
Со святого престола уходит облако, завороженная дрожь лопнула и растеклась… Снова открываются окна небесные, души неохотно вылетают обратно… Ангелы бриллиантовыми опахалами изгоняют запоздавших, охваченных дрожью, заплаканных, глубоко растроганных, испуганных…
Несколько спустя послышался снизу стук — будят народ к предутренней молитве…
Бледнеет, все более тускнет знак «Веры» на серебряном венчике.
Тонкая, красноватая кайма пробуждается на востоке…
Служка райский пробуждается, как от глубокого сна, подходит, снова открывая окошечко в небе, высовывает голову и взывает, спрашивая:
— Месяц и звезды, раньше вашего исчезновения скажите: не знает ли кто, не может ли кто сообщить, что случилось с Лейбелем из Консковоли.
Разгорелась издали золотом маленькая звездочка и, подплыв к оконцу, ответила:
— Я знаю, светлый ангел! Я плыла мимо Консковоли и случайно заглянула к Лейбелю в окошко… Он умирает, Лейбель из Консковоли… Глубокий старик. Белая борода его блестит над одеялом, словно чистое серебро… Но лицо сморщено и желто… Он в агонии, и видала я, как поднесли перо к его ноздрям; но я не видала, чтоб оно шевельнулось.
И ангел, служка рая, не спросив разрешения свыше, на свой страх полетел стрелой на землю за душою Лейбеля из Консковоли.
«Нечаянная радость будет в раю». Так он полагал…
Ангелы быстро летят, но в этом черные не уступают белым…
И, подлетев, светлый ангел застал уже у изголовья умирающего черного…
Вылетел ли раньше черный ангел, или путь его к нам более краток? Кто знает?
— Что ты здесь делаешь? — изумился испуганный светлый ангел. — Ведь это Лейбель из Консковоли!
— Так что с того? — смеется черный. И два ряда белых зубов сверкнули из искривленного рта…
— Это — моя душа! Я — служитель рая.
— Очень приятно! — сгримасничал черный. — Я лишь прислужник ада. Однако увидим!
И, двинув ногою под кроватью больного, он вытащил завязанный мешок.
— Что в мешке?
— Молитвенные принадлежности! — пытается отгадать ангел добра.
— Под кроватью спрятаны? Грехи прячут.
Ангел зла, нагнувшись к мешку, развязал его, открыл и толкнул ногой — золотой блеск мечется по комнате, золотой звон бежит вслед — золотые червонцы посыпались.
— Деньги краденые! Деньги награбленные! — крикнул черный ангел — Добытые хитростью у простаков, отобранные у вдов, похищенные у сирот, украденные из кружек для бедных. Кровавыми слезами омыты они, пятна сердечно-кровавые пристали к ним… И смотри, как он волнуется, лишь дотронутся до его золота! С сомкнутыми глазами мечется в постели умирающий.
