Прежде Джин доводилось слышать об Эмилии – древней вампирше, которая построила эту общину вместе с Люсьеном, но затем добровольно откололась от неё и предпочла уединение. Уточнять прямо сейчас, действительно ли Эмилия приняла это решение после того, как они едва не убили друг друга, Джин не стала – в конце концов, они только познакомились.
– Я знаю, о чём вы думаете, – проговорила Эмилия негромко. – Хэллгейт всегда полнился слухами, неудивительно, если некоторые дошли до вас… Должно быть, вы предполагали, что я никогда тут не появлюсь?
– Если честно, я думала не совсем об этом.
– Но о чём-то схожем, – губы, тронутые бордовой помадой, вновь растянулись в улыбке. – Так или иначе, с того чёрного дня минуло много лет. Наша с Люсьеном вражда давно превратилась во что-то иное. Ни один из нас не ненавидит другого, что бы ни говорили вокруг.
– Это… радует, – помедлив, произнесла Джин.
С удивлением она поняла, что её и впрямь радовало отсутствие вражды между вампирами. Слишком много всего навалилось на этот маленький городок – и, если бы Эмилия и Люсьен до сих пор мечтали вцепиться друг другу в глотки, Хэллгейт мог бы и не выдержать такого накала страстей.
Ласковые и вместе с тем тревожные, пробирающие до костей напевы скрипки вдруг стихли. Зал словно по волшебству погрузился в полумрак, а на небольшой балкончик вышел Люсьен. В отличие от гостей, маскарадный костюм он демонстративно не надел: давал понять, что сегодня его задача – лишь любоваться чужой изобретательностью.
– Друзья мои! – вскинул он руки, будто хотел обнять всех присутствующих. – Рад снова видеть вас здесь, на ежегодном вечере по случаю празднования Хэллоуина. Сегодня среди нас и новые лица, что особенно приятно.
Люсьен бросил быстрый взгляд в их сторону, и Джин показалось, что смотрел он именно на неё.
– Ешьте, пейте и веселитесь! – продолжил он. – Какие бы разногласия ни вставали на пути нашей дружбы в иные дни, в этих стенах их сегодня не существует. И счастливого Хэллоуина!
Вокруг захлопали и заулюлюкали, зал наполнился звоном бокалов. Люсьен же будто растворился, чтобы вскоре появиться уже на первом этаже, среди гостей – Джин различила кремовый, безукоризненно сшитый пиджак меж многочисленных тёмных одеяний.
– Он верен себе, – рассмеялась Эмилия беззлобно. – Любит эффектно появиться, этого не отнять. Впрочем, никто из нас не откажется немного поиграть с публикой, если есть возможность.
Джин хотела ответить, но компания, стоявшая перед ними, как раз расступилась, и она заметила Стэши и Алекса.
«Делай ставку на минимализм», – вспомнилось Джин. Стэши так и поступила: надела простое бордовое платье на тонких бретелях, сшитое из мягкого, искрящегося в свете многочисленных канделябров бархата, и ободок с рожками в тон – ни дать ни взять обольстительный дьявол на правом плече шерифа.
А вот Алекс…
Не веря своим глазам, Джин прижала ладонь ко рту: на нём было полное облачение графа Дракулы – накладные клыки и те не забыл. Появиться так в сердце вампирской общины мог либо заправский шутник, либо чёртов самоубийца.
– Шериф Нолан, похоже, большой смельчак, – раздался голос Эмилии над самым ухом Джин. – Но я бы на его месте всё же была немного осторожнее. Скажите ему об этом… А я, пожалуй, пойду перекинусь парой слов со старым другом, пока он не увидел это показательное выступление.
От былого тепла в её тоне не осталось и следа.
Предчувствуя недоброе, Джин поднялась навстречу Алексу и Стэши.
– Видит бог, ты сумасшедший, – сказала Стэши, не скрывая восхищения, и фыркнула, когда Алекс развёл руками и тяжёлые рукава его сюртука колыхнулись в такт движению. – Если Люсьен увидит…
– Увидит.
Как ни крути, а он был последним, от кого она ожидала чего-то подобного. Всё же Алекс таил в себе уйму сюрпризов, и это, пожалуй, приводило её в полнейший восторг. Стэши была уверена, что их новый шериф – тихоня, призванный играть по правилам, но случай с Кровавой Мэри заставил её задуматься, а уж эта выходка…
Чёрт, да столкни их жизнь в другое время – и Стэши не колебалась бы ни минуты.
Сейчас же она просто с удовольствием наблюдала, как все смотрят на них, провожают взглядами, будто не верят, что кто-то и впрямь мог решиться на такое, и хохот булькал у неё в горле, не находя выхода.
Больше всего на свете Стэши ненавидела, когда ей было скучно. Если вокруг становилось тихо и спокойно, в руках у неё немедленно что-то ломалось – а следом, за редким исключением, ломалось и в жизни. Она могла смириться с тоской – чёрт, до приезда в Хэллгейт у неё было два года, чтобы потосковать вдоволь и разобрать каждый этап своей дурацкой судьбы на составляющие, – но не со скукой.
Тоска была понятна. Она прибивала Стэши к земле, ворочалась под ребром с глухим ворчанием, то и дело вынуждала, махнув рукой на срочное дело, забраться в постель и пролежать там до позднего вечера. Но скука… Поганая скука выбивала из колеи, непредсказуемая, забиралась слишком глубоко и в голову, и в сердце.
