Настя с волнением смотрела на телефон. 16:42. Кирилл должен был приехать за ней в полпятого. Двенадцать минут — ещё ничего, но тревога, холодная и липкая, начинала расползаться по её венам. Что-то случилось. Чувство, будто предчувствие зловещей тени, нависло над ней. Оно шевелилось, пульсировало, заставляя её сердце биться чаще, а дыхание — становиться прерывистым. Её одолевали тревожные мысли, в которых каждый оттенок звука, каждого движения в коридоре оживал в них ужасающим видением грядущей катастрофы.
Именно в этот момент в приёмной началась суета, нетипичная для обычной послеполуденной тишины клиники. Кто-то, из местных, живущих неподалеку, закинулся сильными успокоительными, предназначенными только для пациентов с тяжёлой формой шизофрении. Потребовалась срочная операция. Его нашли в собственном доме, без сознания, на полу. Если бы брат не нашёл его чуть позже, он бы умер. Такое происходило нечасто, особенно в этой тихой местности. Всё вокруг словно закрутилось в водовороте хаоса.
Настя, обладающая необычайно чутким шестым чувством, с каждым мигом ощущала всё усиливающуюся тревогу. Её словно пронизывал ужас, и она, тихими, неуверенными шагами, двинулась в сторону операционного крыла, предчувствуя худшее. И оно подтвердилось.
На холодном кресле, среди других пустых, одиноких кресел, сидел Кирилл, схватившись за голову. Его плечи тряслись, и Настя увидела в его движениях не просто усталость, а отчаяние. Она замерла, застыла на месте, не в силах сдвинуться с места, не в силах пошевелиться, не в силах произнести ни единого слова. Но это было не просто замешательство, это было понимание чего-то ужасного.
Девушка не знала, как подойти, как утешить. В этой тяжелой, удручающей атмосфере, ей показалось, что всё, что она может сделать, это просто быть рядом. Недолго наблюдая за ним, она услышала тихие, сдавленные всхлипы. Внутри неё что-то сломалось. И Настя, забыв обо всём, опустилась на колени перед Кириллом, прижимаясь к нему, как к единственному спасению в этом океане хаоса. Её руки обняли его плечи, словно удерживая его, удерживая мир от того, чтобы развалиться. Она знала, что это — единственное, что она может сделать. И в этот момент, среди всей этой страшной суеты, она почувствовала необыкновенный порыв любви и поддержки к этому человеку.
Никита снова закинулся, на этот раз, двух таблеток транксала. Зависимость уже крепко вцепилась в него, когти её впивались в самое существо. Восемь доз сегодня — и это было лишь тревожное предзнаменование стремительно ухудшающегося состояния. Голова кружилась, тошнота подступала к горлу, мир вокруг расплывался, обретая жуткие, зыбучие очертания. Фантом Жанны, с печальным, безнадёжным взглядом, приближался, растворяясь в тумане сознания. Вдруг Никита услышал звук открывающейся двери. Даже если это воры, ему было всё равно. Пусть заберут всё, пусть его убьют. Пусть убьют его, это же не так сложно. Но это был просто Кирилл.
Кирилл вошёл в комнату Никиты, почти ощущая тяжесть атмосферы, висящей в воздухе, как густой туман. Комната была грязной, почти потерянной в полумраке. Никита лежал на полу, его тело, словно сломанная кукла, едва заметно подрагивало. Кирилл вошёл, всего лишь узнать, как дела.
После ухода Жанны, Никита был странно тихим. Не разговаривал, не ел, а только пил. Много. Алкоголь. Такие моменты часто возникали у него. И раньше. В такие моменты Никита, словно перевоплощаясь, лучился какой-то странной, маниакальной и восхищённой улыбкой, смотрел на окружающих и на себя. Повторял про себя, как прекрасен. Кирилл сомневался в адекватности брата. Эти резкие перепады — от холодной апатии до безудержного интереса к жизни — только подтверждали эти сомнения. Однако, Кирилл всё ещё не смел советовать Никите обратиться к психологу, а тем более к психотерапевту.
Он помнил, как в детстве, взяв на себя смелость указал на необходимость обращения Никиты к специалисту. Этот поступок, этот неловкий, по сути, совет, стал причиной изгнания Никиты. Изгнания из дома, в больницу для душевнобольных. И повзрослев, Кирилл понял, насколько он был виноват, какой огромный груз ответственности он на себя тогда возложил. Вина давила, мешала ему вмешиваться в жизнь брата. Он винил себя в разрушении жизни Никиты и не имел права. Так он думал, пока не увидел тело Никиты, лежащее на полу, без сознания. Его охватил животный страх, острая тревога за жизнь сводного брата. В этот миг все сомнения исчезли, оставив лишь жгучее желание помочь.
Подняв Никиту, Кирилл помчался к ближайшей клинике. Клинике, которую он уже знал наизусть. Путь казался вечностью. В голове крутились страшные картины. Картины возможного исхода. Страх и тревога за жизнь брата сжимали его грудь, затрудняя дыхание.
