Кэл чувствовал себя крайне неловко. Китти снова расхохоталась.
– А теперь давай поторопись, Хевен, с прощаниями, – приказным тоном произнесла Китти и снова с отвращением прошлась взглядом по обстановке нашей лачуги, чтобы показать отцу, как плохо думает она о его доме и его способности зарабатывать деньги. – Попрощайся с отцом, и мы едем. Я хочу как можно скорее попасть домой.
Я стояла, не глядя на отца, и даже не желала на него взглянуть. Наш отъезд задерживала сама Китти. И все, что она говорила, предназначалось отцу, а не мне.
– Вот я держу свой дом так держу, у меня все на месте. Все знает свое место, уж поверь мне. Не как в этой вашей халупе.
Отец прислонился к стене, достал сигарету и закурил. Китти обратилась ко мне:
– Терпеть не могу грязи и беспорядка. А твой папа сказал, что ты умеешь готовить. Молю Бога, чтобы это не оказалось неправдой.
– Я умею готовить, – тихим голосом ответила я. – Но я никогда не делала ничего сложного.
В моем голосе легко было распознать страх. Как я поняла, эта женщина ожидает, что я буду готовить заковыристые блюда, в то время как я хорошо делала пышные бисквиты и вкусную подливу из топленого сала.
Странное выражение было на лице у отца – наполовину досадливое, наполовину удовлетворенное. Он перевел глаза с меня на Китти и Кэла Деннисона.
– Ты сделала правильный выбор, – торжественным тоном произнес он, а потом отвернулся, чтобы спрятать то ли улыбку, то ли горе.
Я подумала, что он скрыл улыбку, и это наполнило мое сердце таким страхом, какого я еще не ведала. Из глаз у меня брызнули слезы и покатились по щекам. Я проплыла мимо отца, не проронив ни слова. Он тоже ничего мне не сказал.
В дверях я обернулась. В горле появилось какое-то сладковато-кислое ощущение. Мне больно было покидать эту халупу, которая помнила мои первые шаги, а также Тома, Фанни, и мне стало еще больнее, когда я подумала о Кейте и Нашей Джейн.
– О Господи, дай мне вернуться сюда хоть раз, – прошептала я и направилась к ступенькам террасы.
Я решительно шла к симпатичной белой машине с красными сиденьями, и солнце поздней зимы пригревало мне голову. Отец вышел на террасу. У его ног собрались его охотничьи собаки, которые все вернулись, словно он отдавал их напрокат, а теперь востребовал обратно. На крыше дома, на крышках бочек с дождевой водой пристроились кошки, они выглядывали и из-под террасы. С хрюканьем и визгом возились в грязи свиньи. По двору бродили куры, а за ними бегал петух с явным намерением воспроизвести себя. Я смотрела на все это с изумлением. Откуда все они взялись? И где они действительно находились все это время? Может, они мне просто мерещатся? Я потерла опухшие от слез глаза. Давно я не видела тут собак, кошек, свиней и кур. Отец, что ли, привез их на пикапе, собираясь пожить здесь и поухаживать за дедушкой?
Ветер и облака рисовали на небе светлые картины счастья и исполнения желаний.
Кэл и Китти Деннисон сели впереди, а мне сказали, что я могу располагаться на всем заднем сиденье. В расстроенных чувствах я обернулась назад и взглянула на то, что мне было столь хорошо знакомо и что, как я когда-то думала, захочу забыть как можно скорее.
И плакать не о чем. О чем же я плачу?
Вон отец – стоит себе на террасе и не думает рыдать, а смотрит куда-то в бесконечность, и на лице у него – абсолютное спокойствие.
Кэл включил зажигание, завел машину, и она так рванулась с места, что Китти бросило на спинку сиденья. Она визгливо воскликнула:
– Потише, ты, дурила несчастный! – А потом мирно добавила: – Я знала, что там будет ужасно. Теперь от этой вони неделю целую не отмоешься. Но зато у нас есть дочка, за этим мы и ехали.
У меня мурашки поползли по спине.
Ничего, все нормально, все хорошо. Я еду навстречу лучшей жизни, в лучшее место, настойчиво повторяла я про себя.
Я думала о том, что наделал мой отец. Распродал своих детей по пятьсот долларов за штуку. Я не видела никаких бумаг при последней сделке и не слышала про цену. Душа отца будет гнить в аду, в этом я не сомневалась ни на миг.
