Рев прекратился. Но Люди больше не ложились. Они ждали рассвета. А когда взошло, наконец, солнце, они увидели, что среди уступов горы, в том месте, где ночью ревел огонь, выросла еще одна скала. Заостренная кверху, она неожиданно сверкнула в лучах солнца, как могла сверкать только вода. Потрясенные, Люди Рода увидели, что около Блестящей Скалы возникло белое существо, очертаниями похожее на человека.
— Небесный Охотник! Это он. Он спустился на Землю, — воскликнул Старейший.
Небесный Охотник, высокий и солнечно-белый, как луч, взобрался на вершину скалы, начал всматриваться в неведомый ему мир. Заметив костер Людей Рода, поднял руки и поднес к глазам какой-то предмет. Совсем рядом увидел Старейшего, и Поддерживающего Костер, и Первого Охотника с каменным топором на плече, и Высокую, с черными распущенными волосами до самых бедер.
Не двигаясь, произнес медленно, отвечая своим мыслям:
— Рано…
Да. Слишком рано.
Он слегка приоткрыл клапан скафандра. Густой пряный воздух земли с легким шумом проник внутрь. Небесный Охотник жадно задышал:
— Как много здесь кислорода!
Дыхание опьяняло. Возбужденный, он сделал знак, приглашая спутников последовать его примеру.
Пришельцы жили в пещере Блестящей Скалы. Помахивая поднятой рукой, Небесный Охотник каждое утро приветствовал Людей Рода. Жест был миролюбив, ничего страшного не случалось, и неандертальцы постепенно привыкали к необычным своим соседям.
О, Небесный Охотник был великий охотник! Однажды Высокая, спасаясь от Саблезубого, прибежала к Блестящей Скале, закричала. Из пещеры показался Небесный Охотник. В его руках сверкнуло Малое Солнце, и Саблезубый осекся в прыжке, будто наткнулся в воздухе на невидимую преграду.
Людям Рода еще никогда не удавалось убить Саблезубого.
— Ты великий охотник!
Высокая, тяжело дыша, стояла рядом с пришельцем. Ее ноги были длиннее и тоньше, чем ноги других женщин Рода, но Небесному Охотнику она едва доходила до плеч.
Люди Рода никогда не приближались к Блестящей Скале. В глазах Высокой был ужас и восхищение. От недавнего бега соски острых грудей ходили вверх и вниз, густые волосы блестели от пота.
Небесный Охотник протянул руку, дотронулся до ее волос. Высокая отпрянула, ноздри вздрогнули, губы раскрылись в улыбке.
— Ты великий охотник! — повторила она.
Из пещеры Блестящей Скалы показались остальные четверо. Один из них протянул ей предмет, похожий на круглую раковину. Высокая была любопытна. Взяла, повертела в ладонях, и вдруг из раковины выглянуло лицо… Смуглое, с веселым взглядом из-под нависших надбровий, ноздри дрожат, густые блестящие волосы вдоль щек… Да это она сама, Высокая! В раковине, как в луже после дождя, тоже можно было увидеть себя.
Высокая засмеялась и убежала. Пришельцы молча следили за ее бегом.
— Братья! — сказал Небесный Охотник. — Вы знаете, что корабль мертв и мы никогда не сможем взлететь. Не сумеем даже рассказать нашим, где мы. Мы родились в одном мире, умирать придется в другом. Мы попали на дикую планету, она моложе нашей, по крайней мере, на миллион лет. Воздух здесь гуще, сила тяжести велика, и мы не знаем, сколько сможем прожить в Юном Мире. Смерти мы не боимся, страшно другое: исчезнуть. Миров множество, но все они — брызги одной Вселенной. Мы блуждали в околозвездном пространстве подобно спорам жизни, пока не нашли Планету. Мы умрем, но разум погибнуть не должен.
Небесный Охотник помолчал. Отдышавшись (легкие с трудом привыкали к чужой атмосфере), улыбнулся:
— С нами нет женщин. Но мы можем породниться с людьми Юного Мира.
Человек есть солнце,
чувства его — планеты.
— Ну, это уж слишком, — сказал Профессор. — То есть, — он пожевал губами, — это было бы слишком просто.
Художнику показалось, что начало реплики Профессора несколько расходится с тем, как он закончил ее.
— Разве не чудо — представить, что так вот, на заре человечества, с неба сошли марсиане, как скоро мы сойдем с неба на их землю, а может, и не марсиане, а жители не нашей, другой, далекой туманности… Дух перехватывает, когда представишь такое! Еще Джордано Бруно…
Профессор не умел слушать. То есть он молчал, не перебивая, но взгляд его отчуждался. Профессор знал слишком много для того, чтобы быть любопытным. Он, казалось, использовал время, пока говорит оппонент («А что он может сказать нового?»), продумывая попутно план своей научной работы на завтрашний день.
Художнику захотелось как-то уязвить Профессора.
— Возьмите человеческую фантазию. Это ли не чудо! Но мы в чудеса не верим, и, как сказал поэт, потому их у нас и не бывает…
— Чудо необходимо обосновать.
— Это дело ученых.
— Лоботомия! — волнуясь, произнесла Дочь Профессора.
Старик избоченился, приподнял несколько голову и как бы сверху, приспустив дряблые веки, с нарочитой надменностью окинул ее взглядом.