Дочь Профессора не обладала особой склонностью к научной работе, как это часто случается во втором поколении с идущими на отцовское поприще не по призванию, а в силу формальных возможностей. Усидчивостью выслужила она диплом кандидата наук, но наука так и не завладела ее сердцем. В неизбежных контактах с миром науки ежедневно давал себя знать «брак по расчету», как называли коллеги выбор ею профессии. Самолюбивая, она истлевала душой на медленном огне чужих мнений. Отец и сам не щадил ее. Чем дальше, тем меньше прощал он ей тот куцый практицизм, который, будучи бесполезен в лаборатории, тем не менее скрашивал жизнь Профессора вне института.
Сегодня дочь, как видно, взбунтовалась. Лицо ее пошло красными пятнами. Не гипотезу обсуждали они в эту минуту — шла борьба за ее место в глазах обоих мужчин. Может быть, в глазах одного из них.
Она заговорила быстро, боясь, что ее перебьют, и книжно, словно отец, — так показалось Художнику.
— У нас, врачей-психиатров, лоботомией называют довольно сложную операцию. Через верхний свод глазной впадины (поэтому — «трансорбитальная») пропускают особый нож, которым и рассекают пучки нервных волокон, связывающие лобные доли мозга с таламусом.
— Простите, а что это за «таламус»?
— Бугорок в глубине мозга. Предполагают, что это он управляет человеческими эмоциями. Таким образом, операция отключает лобные доли — центр мышления.
— И что же?
— Безнадежно больные успокаиваются, начинают вести себя как нормальные люди и даже возвращаются к трудовой деятельности. Подметают пол, носят воду, колют дрова…
— Занимаются научной работой…
Дочь бросила на отца гневный взгляд.
— Нет. Они могут делать только простейшую работу. Умственные способности исчезают, равно как и способность к творчеству. Исчезает забота о будущем… Иногда ведут себя, как дети. Если шалят, их надо шлепать, ставить в угол, — словом, как бы заново выращивать.
— Значит, ведут нормальную растительную жизнь, обходясь без больших полушарий? — в голосе Художника слышалось торжество.
— Да, значит.
— Вот видите, Профессор. Я утверждаю, что мы еще и сегодня не овладели всеми возможностями нашего мозга. — Художник снова «набрал скорость». — Кроманьонец дрался поначалу тем же каменным топором, что и неандерталец, но уже принялся рисовать на стенах пещеры. Небесный Охотник не только подстегнул эволюцию. Возник страшный разрыв между степенью цивилизации и возможностями ума. Это привело не только к изобретению колеса. Обуреваемый безотчетными фантазиями, мозг насоздавал религий… насочинял суеверий!.. На кострах сгорали инакомыслящие. Какая ирония, что потомок Небесного Охотника сжигал ученого за самую мысль о возможности жизни на других планетах!..
Только сегодня мы начали, наконец, подравниваться под свой собственный мозг. Возьмем такие понятия, как «сжатие времени», «частица-волна». В такое заглядываешь — дна не видно. Да как еще расхлебаем!..
— Да, да, да, — рассеянно кивал головой Профессор. Он поглядел на дочь. «Что это с нею? Ах, вон что… Ну конечно…»
Он поджал губы и, вставая, произнес:
— Очень возможно, дорогой, почему и не допустить, что археология со временем подтвердит вашу ммм… гипотезу. Кстати, она не так уж и нова. Некоторые писатели, а теперь, оказывается, и художники, любят придумывать разные заманчивые теории.
Профессор почувствовал, что полемизирует с гостем, как с равным, и резко переменил тон.
— Прошу меня простить, старика, — устаю. — Он развел руками. — Было очень приятно познакомиться. Заходите, дорогой, заходите. Картины ваши я нахожу интересными. Весьма.
Дочь вышла проводить гостя. Звезды искрились так же, как в те беспросветные времена, когда горстка неандертальцев зажгла свой первый костер. Не было только Дыма от Костра Небесного Охотника. На небе тоже кое-что изменилось. Свет луны заменил мерцание пояса астероидов.
Остановились на крыльце. Два человека, равные по развитию, равные во всем — даже в своей неустроенности. Художник почувствовал нежность к одинокой, как и он, женщине.
— Ну, Небесный Охотник, как ваша семейная жизнь с вашей Высокой?
— А что? На его месте я бы тоже… породнился со Старейшим.
Художник дотронулся до ее плеча, как бы подтвердив второй, главный смысл своих слов. Женщина подалась в его сторону, сказала тихо— почти прошептала:
— Приду завтра. Полы вымою.
Заглянул в глаза. Помолчали.
— Идем сейчас, — сказал Художник.
* * *