Спустя много лет я оглохну реально. Целых полгода не буду слышать, и тогда проявится в памяти то давнее.
Пожилая врач поставит диагноз:
– Сужение ушных каналов. Следствие вашей командировки.
Тогда я стану слышать иначе: как глухо отдаются во мне собственные шаги, и всё вокруг будет восприниматься так, словно стою под душем в шапочке для плавания и все другие звуки пробиваются через плотную резину, становясь словно резиновыми, тягучими.
Несколько месяцев врач будет мной заниматься. Властно, но корректно, не давая впасть в уныние и отвергая мысль о том, что навсегда останусь глухим.
И вылечит.
Райцетр Полесское остался справа.
По просёлочной дороге выехали к селу Буда-Варовичи, немного совсем до Вильчи не доехали.
Много юной зелени, нежной в нарождающемся лете, ещё не обожжённой, не успевшей пожухнуть и утомиться от солнца. Сиротливые поля. Оглушительно пустынно, в деревеньках никто не выбегает навстречу, нет привычного движения, и ожидание не оправдывается, разочаровывает. Вроде бы день в разгаре, но где люди, живность? В стороне небольшое стадо. Коровы чёрно-белые плетутся, хвостами отмахиваются от слепней. У одной обрублен хвост, похожа на громадного фокстеръера. На полморды чёрная капля, несуразной, клоунской слезой наехала. И всё вместе – так странно.
Мальчик с сумой через плечо, под деревом, прутом помахивает. Глянул вдогонку равнодушно, без всякого интереса. Видно, не первые тут проезжают.
Какая-то женщина от калитки из-под ладони высматривает тревожно – что там движется, косынку на голове поправила.
Изредка планируют аисты. Парят размашисто, без видимых усилий, чуть-чуть замедленно, странно, усиливая чувство одиночества. Чёрно-белые, японским иероглифом. Перьями шевельнёт на кончиках крыльев, словно пальцами растопыренными, и меняет направление полёта.
Легко, как дыхание.
Почему-то першит в горле, что-то происходит в воздухе, с давлением. Острое покалывание на кончике языка, будто контакты на батарейке лизнул и не проходит, кислинка осталась, отвлекает.
Жарко, много пьём воды.
Приказано остановиться. Красивая лесная поляна. Дальше лес, так заманчиво пройти и накрыться его невесомой тенью, упасть в прохладную, упругую траву, чтобы стала она травой забвения. В мягкую, как перина пуховая, нежную, брюшком ласкового щенка, в дурманящие ароматы зацветающей растительности. Уснуть, забыться, а потом встать с ясной головой и пойти на речку, плавать долго, до дрожи тела от свежей влаги, до синеватого отлива пупырчатой кожи… И раствориться в этом тягучем, медовом настое, сойти с ума от его простой, могучей силы, а потом встряхнуться и жить долго-долго, понять, что вот это – главное, а не нытье, страдания невесть по какому поводу, поиски призрачного совершенства. Покаяться, что ерундой занимался много лет… Из Эдема изгнали супругов не за то, что знают всё, ну – вкусили от Древа Познания, не прегрешение это, гордыня, а потому что не покаялись вовремя, не раскаялись, оставили в себе занозу, чёрную метку гордыни…
АДА́М (אָדָם, в переводе с иврита буквально означает «человек»), первый человек и прародитель человеческого рода. Поэтому его судьба является алгоритмом удела человека вообще и, как в любом алгоритме, в ней нет ничего случайного. Не случайно до мельчайших деталей и само имя первочеловека. Чтобы понять, разбираться надо с каждой буквой. Так, первая буква אָ– «алеф», указывает на Божественный образ в человеке, на «искру Божию». Вторая буква דָ – «далет», числовое значение которой – четыре, указывает на четыре элемента, из которых сотворён человек и его мир: огонь, воздух, вода и земля. א– божественное начало в человеке, поддерживает и соединяет эти четыре элемента.
Была в этом пронзительная ясность, а взамен осталась гордыня.
И она отравила счастье. Счастье – это безмятежное сегодня, сейчас. Надо его совсем чуточку. Ну хотя бы пару часов блаженства! Но сложность в том, чтобы это чуть-чуть было каждый день. Вот ведь как мудрёно устроен Человек.
И прости меня, Боженька, если был не прав! Вот и день уже не зря прошёл – нет, не зря!
Нет, не трава, дремучий лес забвения всего плохого и страшного стоял впереди стеной зелёной. Плотно, неприступной крепостью. Лопухи – ветерок подвесил байковой изнанкой новеньких портянок на ветру.
Разминали ноги. Ждали, респираторы сняли. Все, кроме Гунтиса. Он с дозиметром ходил поперёк поляны, замеры делал, изредка помечал в маленьком блокнотике.
Небольшого росточка генерал-майор, окружённый группой офицеров, параллельным курсом также исследовал поляну.
– Строиться по подразделениям!
Гунтис подошёл к группе. Дозиметр собран в футляр, висит на боку, пилотка съехала немного набекрень, смотрится тюбетейкой, если бы не волосы сивые да глаза голубые.
– Товарищ генерал-майор, разрешите обратиться.
– Обращайтесь.
– Командир первого взвода РХР Гунтис Орманис.
– Докладывайте. По существу! Время, товарищи, время! – и по стеклу часов ногтем постучал нетерпеливо.
