Я сидел на венском стуле, положив на колено простыни с чёрной меткой номера части, три полотенца белых поверх, машинально вертел в руках пилотку, нащупывал пальцами колючий овал эмблемы, в полуулыбке тихо любовался спокойным лицом, позой жены. Оглядел комнату – куда бы положить бельё?
– Как же давно не сидел я на стуле, не спал на обычной кровати – всё какие-то доски, нары, табуретки в лучшем случае. Всё, что может скопить радиацию, убрано, – оглядел комнату, отметил про себя. – Это хорошо, а вот то, что с таким трудом наживалось, и пришлось уничтожить – плохо.
Подо мной скрипнул неожиданно стул.
Лена повернула голову, вздрогнула. Не сразу поняла – где находится. Потом улыбнулась.
Я наклонился, осторожно поцеловал. Присел на край кровати, она сместилась к моему боку.
– Извини. Не хотел будить.
– Ничего, надо вставать. От тебя пахнет берёзовой рощей и кирзой. Я долго спала?
– Ты спала красиво. Я залюбовался. Устала?
– Измотала меня дорога. Даже сил не осталось сходить в душ. Федосей Иваныч предлагал, а я… – потянулась, правую руку положила мне на спину, грудь вперёд подалась, обрисовалась рельефно под халатом, полы разошлись, натянулась ткань под пуговицами и приподнялась, обнажая стройные ноги.
Я мгновенно отметил.
– Не Федосей, а Феодосий… город ещё такой есть – Феодосия. В Крыму.
– Чудно́е такое имя… и фамилия какая-то тоже…
– Борщ. Очень даже украинская фамилия.
– Как ты?
– Я взял увольнительную. Гунтис подстрахует, тебе привет передал… и все наши. Говорят – жена у вас, товарищ лейтенант, героическая… отчаянная! Не побоялась. – Улыбнулся.
– Глупость большая, какой тут героизм. А ты – как тут живёшь-служишь?
– Конечно, говорю им, столько лет воспитывал, воспитывал, и вот – пожалуйста! Да что я? Дверцу закрыл и поехал. Туда-сюда! Восемь часов отъездил, помылся, попарился веничком, переоделся и спать. Курорт. Я за всю жизнь столько раз в баню не ходил. Потом опять всё снова. Некогда особенно лирикой заниматься. Хотя бывает, замеры, цифирьки в глаза лезут, заставляют думать… Ну, а ты – как?
– Нормально. За денежку спасибо. Очень кстати. Дочка так рада была и гостинцам, и письму твоему. Садится кушать, кладёт рядом твою фотографию. Слушается беспрекословно. Ждёт тебя, рассказывает всем – вот папа вернётся… с войны. Щенка купим. Добермана.
– Хорошая моя. В собачьей шкуре столько радиации собирается! Да что это я опять про радиацию… мы теперь бога-а-атенькие. С полевыми, фронтовыми, экипажными, коэффициентами всякими, начислениями! Купим породистого пса. Дорого-не-дорого. Как-то всё это – далеко от теперешней моей жизни. Нет реальной цены деньгам. На полном пансионе, государственном обеспечении, на всём готовом. Кормят на убой. Чего только нет. Со всей страны… даже ветчина югославская. В банках. В магазинах такого не видывал, как здесь. – Я легко прикоснулся к жене. – Я так соскучился по тебе. А мы говорим о чём-то неважном, о второстепенном. Словно боимся друг друга и готовимся какую-то невидимую черту переступить. Рядом нет тебя, а мысли, воспоминания, внутренний диалог с тобой, и это самое надёжное твоё присутствие. Приходится довольствоваться этим… Хоть это и грустно, но утешает мысль, что не навсегда. – Я вновь прикоснулся к жене. – Теперь только начинаю понимать, как сильно… – прошептал, – я люблю тебя и очень сильно хочу. Как много ты для меня значишь.
– Я тоже.
– Ты – единственная. Надо было так далеко уехать, оказаться в таком месте, чтобы понять…
– Ой! Мне надо быстренько в душ.
– Во дворе кабинка, бочка большая, запасной топливный бак от вертолёта, алюминиевый. Вода за день, должно быть, хорошо нагрелась.
– Я видела. Мне Феодосий предлагал, но я упала и уснула, а сейчас очень хочется освежиться.
– Здесь такая обстановка – чем чаще моешься, тем крепче здоровье.
Она села. Обнял её за плечи, привлёк к себе, осторожно прикоснулся к губам.
Шершавые, пересохшие. Кажется, сейчас заискрит электричество.
– Всё! Не расслабляться! Немного терпения! Я уже встаю, – растрепала короткие мои волосы.
Она легко подтянула ноги к подбородку, сжалась, спрыгнула с кровати, наклонилась, ноги заголила зазывно. Потом полезла в большую кожаную сумку, достала электрические щипцы, засмеялась:
– Вот, сверху положила, приготовилась отбиваться от приставак и нахалов.
Я пощёлкал зажимом, погладил холодный белый металл:
– Видно, не пришлось в дело пускать – следов запёкшейся крови и остатков волос не обнаружил.
Она достала полотенце. Милые, домашние запахи.
– Слушай, Лен – может, вместе – в душ?! – сказал просительно, встал, наклонился осторожно, прикоснулся к её губам.
– Нам воды не хватит на двоих. Я быстро, – засмеялась, – потерпи, хороший мой. Нетерпеливый, как юноша, – зарделась Лена.
– Да уж – в расцвете сил. Только недолго. Я же не мерин кастрированный.
– Огрубел, Володя! Явно. И какие-то новые выражения. Держись! – Засмеялась, а глаза серьёзные.
