– Что ты! К кому тут ревновать? – засмеялся. – К Зоне? Она тебе не соперница. Тут главное – сам старайся не суетиться, спеши, но медленно, следи… себя сохраняй. Приеду, первым делом в душ… Хорошенько попарюсь. Командир тут приспособил камеру проварочную под баню. Лес вокруг берёзовый, чистый, веничков наломай сколько хочешь. Вещи, форму – сразу на уничтожение, в специальный контейнер, неважно, сколько пыли на ней накопилось. Никто не заставляет, сам для себя старайся. Для тебя, для Катьки. Спи, пока не проголодаешься, а потом ешь, пока не устанешь, – засмеялся, помолчал. – А с командиром – повезло. Я сначала глядел на него, думаю – рвётся куда-то, носится, вроде как везде ему надо, успеть старается, но это же его служба, думаю, ему звёзды зарабатывать на погоны… Потом кое в чём стал разбираться, присмотрелся и понял, что он нас… дурачков с гражданки, прикрывал, пока мы чего-то стали соображать. Принял на себя первые трудности… от опасности прикрыл. Собой.
Я поцеловал её руки, держал в своих руках, пальцы перебирал, мягкие, родные, успокаивал молча и сам успокаивался, стараясь не думать о том, что снова завтра ехать в Зону, радуясь и уже начиная грустить, понимая, как прозительно скоротечное это свидание.
– Гунтис рассказывал… мужчина этот.
– Которого отвезли похоронить?
– Ну да. – Она прикрыла глаза.
– Успокойся. Речка – чуть выше щиколотки, быстрая, вода ледяная. Набирал воду для кухни, там чистая вода. Нарушил инструкцию, поехал один. Стало ему плохо. Упал лицом вниз и захлебнулся. Погиб. Что-то у него с сосудами. Больной был, а кто проверял? Хватали всех подряд, для количества, «добровольцами»! Собрались его везти на родину. Ротный уговорил начальство Гунтиса нашего послать сопровождающим – у его старшей дочери выпускной в школе. С такой вот оказией – не нарочной его отправили. Письмо с ним передал, книжки – в Полесском книжный тут у нас, неплохой. Задружил с продавцами. – Я коснулся губами солёных глаз. – Что-то ты совсем расклеилась, девочка моя. Ну, я-то уже волчара опытный!
– Долго была зажата, не позволяла себе… теперь вот ты рядом. Я такая слабая, трусиха. Я умру без тебя, ты помни об этом. Слышишь! Всегда помни!
– Нам ещё жить да жить! Твой приезд, он меня всего перевернул. Мы теперь с тобой неразлучны… В Японии тех, кто оказался под бомбами в Хиросиме и Нагасаки, чудом выжил, называют «хибакуша». Закон о «хибакуша» даже есть. О том, что для тех, кто подвергся облучению, нет мужского или женского рода. Просто одно слово – «хибакуша». Пережившим радиацию можно вступать в брак только друг с другом. И нас тоже – Зона повенчала. Теперь, пока мы есть, будем вместе. Одному трудно пережить страдания. И от болезней и от запретов. Такой закон. Суровый, но – таков закон.
– Я так хотела тебя увидеть, прикоснуться. Обнять. Какое-то безумие меня охватило, овладело целиком. И стало по-настоящему страшно!
– Катя теперь единственный наш ребёнок. Наша доченька.
– Почему?
– Радиация во втором поколении может нехорошо проявиться, мутация генов, скажется на внуках.
– Так в чём причина аварии?
– Тут много факторов сошлось самым ужасным образом в одной точке: изначально спроектировали с серьёзными погрешностями, оборудование бракованное, и наше и югославское, технические регламенты не соблюдались. Обычное раздолбайство. Физики рассказывали, их тут много перебывало: страшная авария могла произойти на Кольской атомной станции, потому что сварщик, простой сварщик, на самом ответственном месте ради премии слепил халтуру – заложил в канал электроды и слегка прихватил их сваркой. Обнаружили чудом. А могли потерять целый Кольский полуостров.
Лена тихо заплакала, отвернулась:
– Страшно. Просто и поэтому страшно.
– Страшно тем, кто не успел родить, но прошёл через Зону. Хотя мы солдат-срочников в Зону стараемся не пускать, около кухни воюют, но каждый человек по-своему это переживёт. Около четвёртого блока «рыжий лес», там самый высокий уровень. Метра полтора уже сняли грунта. В первые дни через него шли с колясками, беременные мамочки. А мы – счастливые, Ленка, везучие, ты слышишь? – я смеялся до слёз, – у нас же Катюшка, красавица-дочь!
Потом стал нежно целовать лицо, откинул простыню, пощекотал, едва касаясь, утренней, новой щетиной подбородка, притиснул губами крупные, тёмные, родные и упругие, хмельные виноградины сосков. Задохнулся до головокружения.
Не помнил, сколько времени прошло, и рухнул обессиленный рядом.
Проснулись оба, вместе и сразу. Светало робко, ночь уходила бесшумно, старалась их не разбудить.
Долго лежали молча, без сна.
– Ну вот – опять надо идти под душ, – засмеялась, погладила моё плечо.
От этого прикосновения я ощутил себя сильным, крепким, словно были мы у себя дома.
– Душевная обстановка. Жаль.
– Чего жаль?
– Причёску жаль. Понравилась мне твоя причёска, девица-краса, дивная коса. Хорошая такая. Для полевых условий – класс! Только привык, оценил по-настоящему.
