– С разными людьми приходится общаться, с крестьянами, военными, шоферами, физиками. И держался из последних сил. Вот только теперь вдруг расслабуха напала. Так коварно. Увидел тебя, и напала. Сбила меня с уверенного строевого шага!
Она прижалась всем телом. Мы обнялись, потом отпрянули друг от друга, засмеялись вместе.
– Видишь, я даже целоватьсяя разучился. Не с кем! Теряю форму – катастрофа! – сказал горячим шёпотом.
Наклонился, пуговицы стал медленно расстёгивать на её халате. Грудь ладная, уютно уместилась в ладонях.
Распахнул спереди халат.
– Потерпи, Володь, – умоляюще, руки скрестила на груди, – я же с ума сойду и никогда не попаду в душ, – и уже с порога махнула полотенцем, на плечо положила, сбежала по ступенькам крыльца.
Короткий смех со двора долетел. Счастливый, беззаботный, обещающий.
– Закон сохранения – счастье не возникает из ничего и не исчезает бесследно.
Я смотрел в пустой проём окна.
– Возвёл себя в квадрат окна. – Странная мысль.
Посмотрел на кабинку душа. Вода шумела, стекала по пяткам жены, убегала через решётку в середине, в слив. Руки мелькали белые, поднимались к затылку, пальцы волосы встряхивали, перебирали под струёй на макушке.
Парок едва видимый поднимался к белой бочке – ночи прохладные, скоро кончится лето.
Луна светит, любопытничает во весь серебряный диск, и бак вертолётный фосфоресцирует по контуру, смотрится присевшей ненадолго летающей тарелкой.
– А завтра опять надо выезжать, людей не хватает, работы много, – подумал и огорчился, – совсем немного часов останется из трёх суток этого праздника.
Лена вернулась свежая, желанная до безумства, до изнеможения. Оглядела комнату. Дверь закрыла. Не сразу меня увидела за дверью у окна. Засмеялась звонко. Я подошёл, поцеловал.
– Стоп! Я хочу, чтобы ты меня не лахудрой из бани увидел рядышком… а женой, женщиной – во всей красе, – стряхнула капельки с влажных волос.
– Это важно?
– Конечно! А как же! Странно, что ты этого не понял до сих пор.
Фен зашумел, тёплый ветерок по комнате пролетел. Ловко пальцами отделяла прядки волос, тёмные от влаги, накручивала на горячий стержень.
Я присел на пустой подоконник. Закурил, дым пускал вверх, он белым пушком на фоне ночного ультрамарина улетал нехотя в открытую форточку.
Свет фар поплясал за деревьями, посигналили.
– Наши возращаются. Значит, полночь, – сказал тихо.
– Я же тебе часы привезла! – Она наклонилась над сумкой, достала пакетик. – Растеряша… наша.
– О! Спасибо! Трудно здесь без них. Постоянно Петра напрягаю. Очень кстати.
Вновь посигналили.
– Что там?
– Покоя нет! Ник-ка-кой личной жизни!
– Это что, тебя? Вызывают? – вскинулась тревожно.
– Так. Дурочку валяют. Завидуют, черти камуфляжные! Знаешь, я тоже, пожалуй, быстренько в душ сбегаю. Освежусь. Пока ты затейливый локон укладываешь.
– Сбегай.
Я плескался под остывающей водой, усмирял сумасшедшее желание. Хотелось рвануть прямо вот так, мокрым и голым лягушонком упасть в кровать вместе с женой, сбивая температуру разгорячённого тела. Вытерся, полотенцем вафельным, коротким попытался прикрыться, не получилось, пришлось придержать, чтобы не упало. Прошмыгнул ночным призрачным видением, тенью летучей мыши в дом скользнул.
Лена стояла рядом с кроватью в светлой ночнушке. Тонкие бретельки на покатых плечах, почти незаметные, острые соски лёгкую ткань приподнимают, дурманят одним лишь видом. Родная каждой родинкой, волнительными изгибами, про которые только я знаю.
– Прости – ты же голодный, а я тебя расспросами терзаю!
Небольшой столик накрыт развёрнутыми салфетками. Открытая банка домашних огурцов, нарезка колбасы, ветчина, сыр с тмином, банка шпрот, копчёная курица, помидоры, пучок укропа, банка сгущёнки. В центре поблёскивала золотом этикетки бутылка бальзама «Цветок папоротника». Шоколадка раскрытая, разломанная на неровные квадратики.
– Сегодня же – Лиго, праздник. Янов день. Я торт испекла, твой любимый – «Высокий негр с белыми запонками». Немного примялся… в фольге. За два дня дороги. Кружка только одна… может, у Федосеича… Ивановича поискать?
Я молча обнял жену, полотенце упало под ноги. Поцеловались крепко, жар снова обдал меня горячим дыханием. Не разъединяя рук, рухнули на кровать, только старые пружины вскрикнули, ужаснулись чему-то забытому, подкинули нас весело вверх, а потом мы упали вниз и закачались в маленькой лодочке. На лёгких волнах, торопясь навстречу друг другу.
Она застонала от близости. Жадно потянулись руками, снова обнялись крепко, ослеплённые внутренним пламенем, яркой вспышкой, прикрыли глаза.
Лежали рядом голые, стыли, медленно приходили в себя, наслаждались прохладой из окна, сломленные самой чудесной истомой в мире.
– Спасибо, – прошептал я, поцеловал её в плечо. – За праздник – спасибо. Только в лес не пойдём, цветок папоротника искать не будем в этом году. Я уже нашёл, что искал. Я самый счастливый во всём полку!
– Сколько человек в вашем полку?
– Много. Военная тайна!
– Врунгель! Поди, сам не знаешь, тумана напускаешь.
– Тысячи три в полку… это скучно.
– Я ничего в этом не соображаю. И ты – один?
– И ты. Ты – тоже?
