…Молились силы небесные во спасение душ, наставление на доброе и полезное, защищая от вражьих сил, ходатайствуя напрямую перед Создателем…
Без посредников.
Подчиняясь лишь воле Творца.
Потом я спросил хозяина нашего, Феодосия: что это у аиста – всего один птенец? Радиация мешает?
– Нет, – отвечает, – военные тучи расстреливали, лето небывало жаркое, лягушек мало, двух птенцов – не прокормить! Птиц – не обманешь!
Природа – регулирует, вот аисты и выкинули яйца из гнезда, по одному оставили.
А женщинам делали аборты. Практически с первых дней. Всем, у кого срок до трёх месяцев.
Так и у нас осталась одна дочь, единственная, а меня пытают – какие последствия? Разве всем расскажешь?
Трое суток, что три минутки, только на часы глянул, а уж и пролетели они! Как стремительно минуты скользят, сгорают, когда вокруг – опасность! Цены им нет настоящей и скорость другая.
Скорость света завораживает, да вот только мрак рассеивают лампочки в конце туннеля.
Женщина живёт мечтой о своём мужчине, а замуж может выйти совершенно за другого. А когда совпали половинки, есть ли большее счастье?
Кто ты, Кузнец, кующий без устали узы брака?
Повёз на поезд жёнку свою, на станцию Коростень. Все куда-то едут, суматоха, сорвались с привычных мест. Узлы-чемоданы. Тревога в воздухе уплотнилась.
Еле билет достал. Стоим, молчим, обнялись, и нет ничего вокруг и никого. Да и слов таких не найти, нет их просто, чтобы описать, что же с нами происходит, только слёзы остались. Этого-то добра – в избытке.
Вот так – «поговорили», поцеловались, в глаза посмотрели и поверили в друг друга.
Поезд тронулся, и я – тронулся следом. Уехал поезд, и меня увёз, а я всё стою столбом, путаюсь под ногами, мешаю людям с вещами.
И она – будто рядом, боюсь шевельнуться, наваждение это сказочное спугнуть боюсь. Очнулся – суета перронная, а я – усталый, опустошённый, меченый атом толпы, модное словцо – сталкер, и ещё горше стало, чем до её приезда. Но и без этого – тоже ведь – беда!
Память. Памятник радиации из гипса или бронзы не отольёшь. Опять гены приходят на ум – кирпичики, из которых мы сложены.
Когда уж и я на поезде отсюда уеду, когда свидимся с девчонками моими?
И опять – Зона-Зонушка, Чернобыль – полынь горькая.
Есть ли там теперь жизнь в полном смысле этого слова? Нет, конечно. Зона заселена редкими людьми и тысячами тех, чья память поселилась здесь в страшные времена ликвидации.
Вскоре у ротного день рождения подошёл.
Поздравили его. Песню на известный мотив спели под гитару. Свой радиоузел был у нас. И припев слегка переделали:
Не Пушкин, конечно, но Бармину понравилось.
И снова в Зону.
В Лубянку приехали замеры плановые делать. «Скорая» около дома. Врачи горестно хмурятся. Бабушку в пёстром байковом халате, тапочках домашних в машину усаживают. Волос у неё почти нет на голове, в косынке, а заметно. Руки по локоть в багровых пятнах, видно, температура высокая, еле двигается. Дышит с трудом, рот чёрным провалом, держится за поясницу.
Последние числа июня.
Так я впервые увидел поражённого радиацией человека. Не на плакате, не на занятиях ГрОба – гражданской обороны, как говорили мы тогда.
Реальную карту местности сделали. Крестом заражённая местность разлеглась, разновеликим по сторонам, неправильной формы. Больше всего – на Беларусь и Брянщину. Меньшим концом – в сторону Киева, но там концентрация побольше.
Нарисовали, как есть: где, сколько, какие уровни. Подтвердилось предположение Бармина: радиация – «аэрозольного типа», то есть около земли вполне мог быть ноль, а на высоте метр-полтора – уровни зашкаливают местами.
И вышло опять шиворот-навыворот: те, кого срочно отселили, могли бы оставаться, а тех, кто живёт, давно пора выселять.
Спешили быстро, а спешить надо было медленно.
Так что в архиве Министерства обороны лежит эта карта, и на ней стоят подписи радиоактивные. Ротного и моя. Может, под стеклом? Не так опасно. Скорей всего – в сейфе секретном.
В конце июля «съел» и я свою дозу.
У нас в полку образовался стихийно подпольный комитет по возвращению. Бунт наметился. Но поначалу, как всегда – брожение.
Инициативная группа спонтанно организовалась. Написали письмо в ЦК Компартии Латвии. Так, мол, и так, «мы, наследники красных латышских стрелков», и тэдэ и тэпэ, призвали нас на сорок пять суток, которые давно уже закончились, но про замены никто нам ничего не говорит. Если замены не начнутся в самое ближайшее время – «штык в землю, шинель в скатку», и пойдём лесами по домам.
Письмо передали с надёжным человеком.
Вскоре прилетел командующий Прибалтийским военным округом, генерал-полковник. Пораздавал поощрения, награждения.
Дед Мороз в разгар лета.
Наказали невиновных, наградили непричастных.
Гунтису – ничего, хотя написали не один рапорт и ротный, и я.
Не удивительно.
Ротному – боевой орден «Красной звезды». Ну, уж хоть тут порадовали!
