Надо – значит надо! Я за неё переживаю.
И вот лежу в палате. Храп и духота, хотя нас всего четверо, палата для взрослых мужиков маловата. Я не спал всю ночь.
Скомканная серость больничного белья.
Сны перед операцией не снятся. Потом наркоз удачный, и вот тогда уже полная эйфория, неуправляемая.
Слова замирают, теряются по пути, смысл не долетает, не трогает, скользит, прозрачной капелькой сочится по трубочке и проникает, бежит по жилочкам к месту забытья – анестезия коварная. Капли увеличиваются, бессилие закутывает в сонную лень, предметы пухнут, слова разбухают сухарём в чае, тянутся замедленно, распадаясь на звуки, смешно и непривычно, но я уже не властен над этим, и звяканье медицинских инструментов гасит часть слов.
Где-то рядом, под покрывалом – жёнка моя. Одна мысль – только бы ей это помогло.
Ослепительная вспышка белого солнца сверху. Взорвалось лампами светило. Сверхновая звезда. Обманчивое тепло мощно льётся из центра потолка, отдельные лампы становятся общим, единым солнцем.
Ассистенты, врачи, много людей в побуревших от дезинфекции халатах. Склонились молча. Лица в масках, только глаза – читай, что там они рассказывают по ходу операции. Да только спать хочется невыразимо.
Словно пришельцы из космоса – врачи.
Руки в перчатках протягивают, и другие руки навстречу в них вкладывают инструменты.
Зыбкая, узкая дощечка операционного стола. Мои кисти рук, щиколотки приязаны марлевыми верёвочками. Испарина, ширма, обильный пот. Слёзы?
Стерильная духота дезинфекции. Не спрятаться. Сосновой, янтарной живицей вспыхивает горячее перед глазами и гасит боль ненадолго.
Усиками, лапками осторожно боль пробует меня, вползает настойчиво, бьёт зазубриной в позвоночник. Потом трогает, шевелит молча, рывками, мандибулами прихватывает, покусывает приступами. Слева, справа, сверху, опять слева, и уже совсем непонятно откуда.
День, меркнущий от затаённой боли, и ослепительный мрак сознания, предстоящей бессонницы и несуразицы времени.
И кто-то невидимый не спеша сматывает в клубок, извлекает из середины меня, из самых потаённых уголков – жилы, нервные верёвочки, ниточки, чувствительные волоски, которыми весь я связан в единое целое. Они шершавые, слегка щекочут, мышцы в глубине сокращаются. Меня из меня извлекают. Горячее, ценное, влажное и текучее, основа жизни, без чего невозможно жить.
Я ведь теплокровное существо, а потому очень восприимчив к радиации и могу погибнуть от неё. В отличие от рыбы, например, которая расплодилась в огромных количествах в прудах-охладителях. Блики воды на солнце.
Ядовитая рыба-фугу, начинённая радиацией.
Солнце сверху палит нещадно.
Запахи исчезают. Тело не разлагается.
Остаётся застывшая куколка. Мумия. Правдоподобная форма человека, в которой я существовал в прежней жизни. В ней нет гнилостных микробов, но есть воспоминания. Так рыба живёт в пруду Зоны отчуждения, не ведая, сколько же в ней накопилось микрорентген за те часы, что плавала она, росла вольняшкой?
Чёрная ночь. Высокая, густая трава. Я проваливаюсь в яму. Там когда-то был колодец. Края осыпались, но ночью этого не видно. Ночью вообще плохо видно.
Так уже было однажды с нашей машиной, во время ночной смены в Зоне. Кирсанов тогда размотал трос для самовытаскивания, обмотал им толстый ствол сосны, зацепил крюк, и машина медленно сама себя подтянула на сухое место.
И каким-то невероятным чутьём, через смещение времени и ощущения неведомого там, за ширмой, пробиваются ко мне, спящему моему сознанию, внутрь сосудов, в самые кончики нервных волосков, уже другие звуки тех же инструментов, вдруг приходит осознание – всё!
Закончилось.
Через усталость, пустоту – ликование. Тихое, бессильное, восторженное до слёз, понятное только мне, потому – молчаливое.
Пока был бессилен, подменили ноги. Старые куда-то унесли, а новые ещё толком не приспособили к прежнему телу. Могу сидеть, немного разговаривать.
Подвижная, тихая радость собственных пальцев ног, рук. Какое наслаждение шевелить ими.
Тело или туловище? Кто мне толком объяснит – какая между ними разница, если болит всё сразу и везде! Из одной точки боль растеклась по всему – телу? туловищу? организму?
Реально понятно только мне. Другим недоступно, как и отношение разное к этим словам.
Отрывочные сполохи воспоминаний.
Респиратор снимал – если розовый внутри, значит – пропускай смену! Верный знак. Самогонки стакан – и на бок – спать! Потом наверстаешь!
Рядом Белоруссия. Едешь туда, на точки для контрольных замеров уровня – важно определить границы радиационной опасности.
Егор часто вспоминал, второй взводный:
– У меня батька родом из Беларуси. Недалеко от тех мест. Деревенька «на боку», а в ней три бабульки доживали свой долгий век. Завезу им муки мешок, продуктов до отвала, паштет печёночный. Особенно Курганского мясокомбината был вкусный! Вообще – интересно было изучать «географию» страны, работающей на оборонку. Хлеба завезу, бабушки аж плачут, а нам не жалко!
Кормили в полку нас – отменно! Я позже, когда репортажи смотрел, безумную войну в Чечне ельцинской поры – диву давался! Откуда солдаты-дистрофики?
