Боялся ли я тогда? Сидя в студёном майском лесу, завернувшись в бесполезное, линючее одеяло? Нет. Возможно, потому, что про Зону я узнал только в эшелоне…
Хорошо тогда выпили. Я примирительно предложил, что продолжение должно быть обязательно, только теперь уже на моей «поляне».
Он ничего не ответил. Вдруг замкнулся, стал немногословен, отвечал рассеянно, проводил меня до проходной.
Пьяный и оглушённый спором, я возвращался домой. Тогда меня часто настигало это ощущение. Желание напиться и ожидание будущего раскаяния после пьянки.
К этому добавлялось тоскливое понимание пустоты, никчёмности всего, что вокруг, что видишь, делаешь. И надо приложить какое-то внутреннее усилие, чтобы заставить себя идти, заниматься простыми, обычными делами.
Сместились смысловые акценты, и жизнь была, словно обед без всякого аппетита. Да и не хотелось, чтобы он был.
Апатия была вместо аппетита.
Встреча показалась мне странной, неожиданной. Она была похожа на исповедь, но я это понял позже.
Потом я часто слушал ту кассету. Я хотел подготовиться и вернуться к нашему разговору.
Текучка плотно меня захватила, я что-то делал, а в голове постоянно прокручивались целые куски той встречи.
Мы искали истину в чистом виде, не вспоминая детей, которыми он тогда прикрывался, семьи наши. Тоже пострадавшие в этой истории.
И было это невероятно важно, чтобы переосмыслить, жить дальше и самоутвердиться в прошлом и настоящем.
Тогда только всё начиналось, а двоих из нашего сектора засудили за дезертирство позже.
Он, конечно же, знал, что в той обстановке, реально военной, а не приближённой к боевой, если дать соответствующий ход делу, можно было и статью подыскать серьёзную, и жизнь испортить основательно.
Вскоре кассета исчезла таинственным образом.
И вряд ли теперь уже найдётся. Необъяснимо она исчезла из моей жизни, словно кто-то из-под локтя выдернул и спрятал во избежание большей беды.
Ситуация постепенно становилась наваждением.
Однажды, под утро, приснился сон.
Во сне я подхожу к занавеске, приоткрываю её слегка и вижу, что на лоджии стоит мужчина в тёмном костюме, боком, и начинает медленно поворачиваться ко мне. Вселенский холод охватывает меня. Я в ужасе кричу: «Помогите!»
Просыпаюсь от страшного крика и не понимаю сразу – где я.
Слышу шум – соседи наверху проснулись. Мне неловко, но как им сказать сейчас, что это во сне?
Входную дверь кто-то пытается открыть. Едва слышный звяк ключей. Явственно.
Хватаю мобильник:
– Алло!
– Слушаю, что случилось?
– Ко мне кто-то ломится в дверь.
– Соединяю с полицией.
– Полиция – слушает оперативный дежурный.
– Кто-то пытается попасть в мою квартиру.
– Адрес… ждите.
Сижу в темноте, смотрю на часы, напряжённо вслушиваюсь, что же там, на лестнице, происходит.
Шум.
Страх и ужас. Успеют полицейские или нет?
Смотрю в окно. Кажется, час миновал, а прошло-то пятнадцать минут.
Шумит лифт, поднимается кто-то.
С опаской выхожу на лестницу.
Двое полицейских спускаются по лестнице сверху – ангелы-хранители. Оба в митенках, разгрузках. Пат и Паташон. Толстый, невысокий и рядом громила – молотобоец баскетбольного роста. У них кастинг по подбору, что ли?
– Что тут у вас?
– Попытка проникновения в квартиру, – начинаю волноваться. – Вы проходите.
Они проходят в холл.
– Документы, пожалуйста. Какие-нибудь, – говорит высокий, бритоголовый, загорелый.
Подаю паспорт.
Он кого-то запрашивает по рации, называет мой персональный код.
– Знаете, тут столько развелось бомжей! Раньше их не было, а теперь, вроде замок кодовый, а живут… там, под крышей, – говорю я и понимаю, что оправдываюсь.
От этого самому становится неприятно.
– Мы были на девятом – никого, – прерывает высокий.
Он всё время пристально разглядывает меня и, кажется, даже обнюхивает незаметно.
– Может, сосед ключами погремел?
– Что вы! Он в восемь часов ложится спать. Вы извините за беспокойство.
– Это наша служба, – вдруг включается в разговор мелкий.
Они уходят.
Я не смог уснуть.
– Что это было? Полицейские были. А раньше? Какой парализующий ужас лишил меня здравого рассудка, заставил звонить и вызывать их?
Была ли на самом деле попытка вторжения?
Становится невыразимо стыдно.
Так и пролежал до утра, не сомкнув глаз.
Утром позвонил Гунтис, первый взводный, командир Андрея, и сказал, что Андрей бросился под поезд.
Погиб.
Перед этим сильно пил, жаловался на сильнейшую депрессию.
Это был шок для меня.
Я понял, что мои доказательства он не слышал, хотя и слушал вроде бы. Ему было важно выговориться, чтобы хоть один человек попытался понять и, возможно, простить то его давешнее безумие.
Кто я такой, чтобы прощать или казнить? Почему он выбрал именно меня? Я был такой же, из запаса – свой, что ли?
Исповедь предполагает облегчение, и неясно, будет ли отпущение «грехов» и причастие.
Причастились мы оба таинств атомного безумства.
Мы уехали из Зоны, но на виски давило невидимое, то, что опасно копилось исподволь в красной темноте кровотока, пульсировало только нам ведомое ощущение смертельной опасности при внешней благости светлого дня.
И пытаюсь доказать, что надо по-другому было бы тогда. Как? И не знаю точно – как.
