– Информация – основа нашего мира. Он состоит из пустоты и заключенных в ней данных. Он прекращается в тот момент, когда информация исчезает и рождается из хаоса, когда она упорядочивается. Она во всем, но мы не думаем о ней ни секунды, хотя сами – всего лишь набор кода. Задумайтесь о своей ДНК – заключенном в каждой клетке вашего тела массиве информации, который ни больше ни меньше – вы сами от цвета глаз до кривизны мизинца. Но то, что отличает гипотетические ваши копии друг от друга – все та же информация, впитанная извне и записанная на ваши синапсы. Все и повсюду – расставленная в сложном порядке в детали механизма и запущенная в вечное движение пустота. Но мы не можем осознать ее, поскольку являемся ее частью. Чтобы шестеренке осознать, что такое часы, нужно выбраться из механизма и подняться над часами. Чтобы нам понять, честью чего мы являемся, нужно или подняться над вселенским механизмом, что невозможно ввиду нашей ограниченности восприятия, либо создать его модель…
Игорь ввалился в салон вместе с потоком холодного воздуха и завел двигатель.
– Спустимся вниз, а там посмотрим, – сказал он.
– На рваной шине?
– На ней.
Камиль вернул мне книгу. Я всматривался в значки латинских букв, но не понимал ничего.
– Борис Борисович оказался тем еще философом, – заметил Камиль. – Кто бы мог подумать.
– Держитесь крепче! – сердито бросил Игорь. – Ждан пристегнись. Сейчас немного потрясет.
Дорога со склона вниз была довольно крутой, особенно для старой машины с рваным колесом. Каким-то чудом камера в шине была еще цела, но выдержать спуска по ледяному с проплешинами склону, усеянному острыми камнями, она точно не могла. Я вспомнил как шел здесь к городу. Тогда склон казался ровным и белым, а снег был почти по колено.
«Немного потрясет…»
Нас швыряло как консервную банку, которую кто-то перепутал с футбольным мячом. Я вцепился в ручку двери. Игорь яростно орал и выкручивал руль, но нас заносило все сильнее. Колеса скользили по склону и машина норовила опрокинуться и полететь вниз кубарем как снежный ком.
– Игорь! – успел крикнуть я, увидев, как к стеклу приближается черная тень.
Меня бросило вперед и ремень больно впился в грудь и ребра, затем ударило об дверь. Что-то темное с размаху влепилось в стекло и отлетело в сторону. Машину резко повело в сторону.
Локоть Игоря угодил мне в челюсть, но не вырубил меня, что было бы лучше, чем вспышка острой боли. Я как мог закрыл лицо руками и меня снова бросило вперед. А потом машина, развернувшись боком, начала медленно заваливаться.
– Черт! – Игорь хватался руками за воздух.
Затем последовал глухой удар и все закончилось. Машину больше не вертело, а боль в скуле стала чем-то далеким и незначительным. Я провалился в темноту. Но ненадолго. Резкий толчок вытащил меня из забытья, словно кто-то рванул тебя утопающего за волосы, когда ты уже почти достиг дна. Затем еще один.
Я с трудом открыл глаза. Резкими толчками меня кто-то оттаскивал от перевернутой машины. Его хватило еще на пару метров, прежде чем он сам повалился в снег.
***
– Мам, ты в городе?
Из трубки доносились щелчки, бубнеж диспетчеров, объявляющих рейс и топот чьих-то ног вперемешку со скрипом колесиков дорожных сумок.
– Ждан. Ждан ты?
– Очевидно, мам.
Кто-то в трубке попросил билеты и паспорт. Что-то сказали про посадочный талон.
– Сынок, кажется, говорила – я буквально на пару дней. Учитель Агнихотри проводит всего одну встречу, но это в Екатеринбурге, и я должна попасть на нее.
– Да без проблем.
– Когда у тебя выпускной? Я еще успеваю. В пятницу, верно?
Я потрепал край шелковой ленты, который все еще болтался на плече. Стащил и бросил на диван. Плюхнулся сам, прижав трубку к уху. Она была на удивление холодной.
– Да, в пятницу.
– Отлично. Может папа твой тоже успеет приехать, если раньше закончит свои дела. У них новый объект на севере, сам понимаешь.
– Понимаю.
Мама сказала кому-то что-то про багаж и шумно вздохнула.
– Слушай, мне надо бежать. Тут очередь и… Закажи себе пиццу. Деньги сам знаешь где. Целую.
– Мам подожди! – я переложил трубку к другому уху. – Помнишь дядю Марка? Он, кажется, в Калининграде живет.
– О боже мой, – она извинилась перед кем-то по ту сторону провода. – Мы не общались года два. Ты чего его вспомнил? Хочешь к нему съездить перед поступлением в институт? Я могу позвонить, нет проблем.
– Постой! Скажи, он приезжал к нам, когда мне было лет семь-восемь. У тебя еще умер кто-то из родных в тот день.
– Глупости, Ждан! Никто не умер. И тебе бы привести голову в порядок. Я точно запишу тебя на следующий семинар. Твой дядя Марк приезжал виделся с нами пару раз в столице и два или ри раза встречал с нами новый год, пока не женился на этой, – она кашлянула. – В общем, не говори ерунду и покушай. Люблю тебя, сын. Извините ради бога. Да, это ручная кладь…
Я бросил трубку на подоконник и потер руками лицо. На столике поблескивала медаль, яркая на фоне унылого аттестата. В ней отражались лампы стильной, но пыльной люстры над столом. Переодеться и идти туда, где не так уныло и пусто – вот что нужно поскорее сделать.