И этой самой ночью сызнова посчитал Сид свои полки. Шестьсот Гарсесов, Эрнанов, Мартинов, Сальвадоров… Шестьсот верных людей, что последовали за Сидом в тяжкую годину отлива судьбы, шестьсот воинов, готовых постоять за правое дело… И отдал Сид приказ идти в бой, да так, чтоб биться с врагами лицом к лицу. И вот уже Перо Вермудес целует Воителю руку, а Сид вручает ему своё боевое знамя. Дружины готовятся к выходу из крепости. На вышках останутся двое сторожей. Кто… Гарсес? Эрнан? Мартин? Сальвадор?.. Воины выходят в чистое поле стройною ратью, ступают по незащищённой земле. Оглушительно трубят трубы. Осаждающие замок мавры дрожат от страха. Как противостоять натиску стольких копий? Кастильские воины, продев левую руку под щит, защищают от врагов свои храбрые сердца, и кони под ними ступают ровно и сильно, уже не чувствуя голода. Натиск, крики, звонкая пыль, взметнувшаяся в зове труб… «Бейте их, мои воины, во имя бога и добра! С вами я, Сид, Руй Диас де Бивар!» …Лавина движется. Вздымаются в руках всадников и падают на мавров триста копий, рвут, колют, ранят, режут, окрашивая красным белые мавританские плащи; выбитые из седла ищут своих коней; кони бегут от жестокой схватки, оглашая воздух ржаньем, жалобным, как плач осиротевшего ребёнка; головы падают с плеч под ударами острых пик, и тела храбрецов, на секунду оставшись в седле, с грохотом падают на землю. «Сантьяго, Сантьяго!» — кричат кастильцы, призывая на помощь святого апостола. А верные помощники Сида? Под Альваром Фаньесом пал конь, но как только Сид это увидал, то сразу же примчался и своим двуручным мечом разрубил мавра, спе́шившего его верного друга, пополам, словно тонкий сноп, и подвёл Альвару Фаньесу мавританского коня, оставшегося без хозяина: «Скачите, Альвар Фаньес, вы — моя правая рука!..» А наши Гарсес, Эрнан, Мартин, Сальвадор?.. Тремя ударами своего меча Сид обращает в бегство эмира Фариса, и за развевающимся на ветру белым плащом несутся тюрбаны мавританских воинов, и лавина мчится всё дальше и дальше, оставляя на поле битвы своих мертвецов. Мертвецы — единственные, кто взирает бесстрастно на всё происходящее, и дабы к дремлющим вечным сном добавить ещё одного, Мартин Антолинес — меткое копьё, верная шпага, — разрубает надвое рубиновый шлем эмира Гальве, так и не успев узнать, что брызнуло под его ударом — кровь или дождь мелких рубинов. Объятая ужасом мавританская конница рассыпается в бешеном галопе по арагонской степи. Христиане гонят мусульман до самых крепостных стен Каталайуда, увенчанных огнями пожаров. А потом… Когда битва окончилась, Сид вернулся в свой спокойный Алькосер, поглаживая гриву своего горячего коня, столь верного товарища, что иной раз как взглянешь на обоих, то кажется, что это не конь и всадник, а легендарный кентавр мчится по полю битвы…
Рассказывает далее Альвар Фаньес, что приветное слово Сида наполнило его такой радостью на пути в замок, будто солнце заглянуло ему в лицо. Этот обратный путь рядом с Воителем больше порадовал его, чем все тридцать ударов его меча, от которых головы мавров отскакивали от тел, а вражья кровь катилась по лезвию и рукаву до самого пояса, украшая его красными гвозди́ками… И поскольку, рассказывая, Альвар Фаньес поднял руку, все женщины взглянули, не течёт ли ещё по рыцарской, закованной в латы, руке вражья кровь. Но он поднял руку совсем не за этим, а чтоб показать, как они считали добычу. О, сколько быстрых, статных коней добыли они в том бою! И дорогие шелка, и серебро, блеском соперничающее с зарёю, и богатая персидская одежда…