— А дальше, сынок, было так, что сражались в тех битвах Фернан Лаинес и Бермудо Лаинес, рыцари из твоего рода — жаль вот, что умерли, они-то бы рассказали тебе обо всём лучше меня. Время шло, и дети Нуньо Лаинеса наблюдали, как рос и креп рядом с ними, вот как ты рядом со мною, Лаин Нуньес, отец вашего деда, о котором всегда очень хорошо отзывались при дворе короля Фернандо, умершего в покаянии, преклонив колена пред ликом всевышнего. Святой король перед смертью разделил своё королевство на две части: Кастилию и Леон, чтоб передать их в наследство своим детям. При дворе познакомилась я со свёкром — Диего Лаинесом, пережившим много сражений и всегда жаловавшимся на всякие недуги, пока не умер. Рассказывают, что он брал твоего отца с собою в поход на равнины Атапуэрка (в тех местах, говорят, есть грот, в котором скрыты прозрачные камни, составляющие редкостное сокровище). Вот после этой битвы мы и получили во владение наследный замок Убьерну, отвоёванную у наваррцев, а ведь ты знаешь, сын, что для рыцаря нет милее земли, чем та, что завоёвана тяжким трудом сражений. Так зарабатывает хлеб твой отец. Мой Сид очень любит эти земли, к которым присоединились те, что вам, дети, оставил Нуньо Альварес, Сидов дядя по материнской линии. Мать-то умерла, бедная, ещё не зная о подвигах сына своего Родриго, которого тогда ещё не прозвали Сидом. А была она из знаменитого рода Родриго Альвареса. Они все — идальго, и твоя прабабка звалась Тереса, тоже из старинного рода. Ах, сынок, когда приехала я в Кастилию от моих-то зелёных полей, от моих-то гор прекрасных, от моего-то моря бурного, где так много разной рыбы водится, уж как грустно было мне глядеть на пустынные, суровые эти равнины! А сегодня мне кажется, что нет ничего в мире краше их! Кастилия красива своим мужеством, и не нужны ей никакие украшения. Глядите, как широка её равнина для конского скока! И хоть она не так плодородна, как голубые земли юга, чьей пышностью наслаждаются сейчас иноземцы, но с великим терпением будет она завоёвывать один замок за другим, возрождая древнюю империю готов.
— Так и будет, родная!
Маленькая дочка, ещё равнодушная к величию истории и не знающая ничего, кроме игр, уснула на груди у матери. Диегито, завидуя перелётным птицам, которые могут видеть столь многое, бросается навстречу доброму аббату монастыря Сан-Педро де Карденья:
— Смотрите, вот она, Кастилия!
От полей подымается страстный жар солнца и грозное дыхание боёв — закваска нации, и Диегито, взяв руку аббата, тонкую от постов и холода, восклицает:
— Я из рода первых справедливых судей!
Добрый аббат, послушный детскому зову, идёт за Диегито и бормочет, поминая святого Исидро:
— Pulcherrima es, o sacra semper felix, principium gentium que mater spanis…7
Глаза Химены устали глядеть на поля. Она поехала было в Овьедо, куда её снова позвали братья, но вскоре вернулась опять в Карденью, своё глубокое убежище, единственное теперь родное место. Тучи пыли на дорогах уносились, гонимые стремительным ветром, не принеся ей никакой весточки, и как-то раз, когда она подошла к пруду, обручальное кольцо соскользнуло с её пальца и упало в воду. На коленях меж кустиков мяты, всегда так бурно разрастающихся у воды, Химена вдруг ощутила, что стареет. Не нашла кольца и огорчилась. Рядом шумно пил воду монастырский пёс, и она подумала, что, может быть, он проглотил кольцо. Повесила голову и рассердилась на себя за свою слабость. …Что это со мною? Разве такой я была раньше? Может, и лицо моё уже не то? — Химена погляделась в пруд: тот же высокий лоб, туго затянутые назад пряди волос, те же резко очерченные надбровные дуги и широкие скулы, делающие немного квадратной верхнюю половину лица при нежной овальной линии подбородка… — О господи! Да красива ли я? Эти румяные девичьи щёки, этот не очень-то правильной формы нос… А рот с крепкими белыми зубами, не слишком ли он прост, да ещё с этими лукавыми ямочками, теперь уже не так ясно обозначающимися в углах губ, начинающих терять свою яркость? Или уже ушла весёлая прелесть юности?.. — Химена закрыла лицо тонким платком, чтоб скрыть все эти постыдные мысли… — О, если мой Родриго ещё долго не приедет, он, пожалуй, и не узнает меня!
Какое оно, это поле битвы, которого я никогда не видала? А правда ли, что в Андалузии девушки так красиво поют, что завораживают своим пением самых суровых воинов?.. Но ни дикие пчёлы, роями слетающиеся на деревья, ни золотистые в свете солнца мухи не могли ответить на эти вопросы, и Химена затосковала и так и осталась сидеть, скрыв под тоненьким платочком своё лицо и свои слёзы. А какое огромное одиночество пряталось под этим платочком, закрывавшим глаза Химены, обращённые только на её тоску и не видящие света сегодняшнего утра сквозь тьму своего вчера!..