Когда почти уж подъезжали к монастырю, им повстречался свинарь в красной овчине и лисьей шапке. Он так изумился при виде Химены, что даже пал на колени как перед видением. Он знал, как и все в округе, о тяжкой её судьбе и, вздохнув, перекрестился. Свиньи стояли тихо, разморённые зноем, как большие, недвижные камни. Химена окинула животных опытным хозяйским взглядом, в то время как Диегито врезался на своей лошадке в самую гущу рюхи, которая с визгом разбежалась, спасаясь от этого грозного святого Георгия, очертя голову бросающегося в битву. Четвероногое воинство бежало с поля боя, оглашая воздух отчаянным хрюканьем и оставив в одиночестве свинаря, который продолжал стоять на коленях во власти какого-то магического страха…
Дон Диего вернулся победителем…
— Сынок, разве можно…
— Я пошутил, родная!
— Наши ли, монастырские ли — это божьи твари, нельзя их трогать.
— Так я чтоб испугать свинаря…
— Смертных нельзя пугать, и над имением нужен глаз…
— Родная, но ведь ты сказала, что сегодня всё — свобода!..
Свобода! Белая лошадка Химены свободно бежит по дороге к монастырю Сан-Педро де Карденья, дон Диегито скачет взад-вперёд, как с цепи сорвавшийся, девочки поют. Свободны!.. Вот уж слышен колокол, сзывающий монахов на какой-то молебен, вот Химена уже въезжает в надёжный приют, где оставил её Сид. Снова вблизи от мирной жизни… Мирной жизни или другой тюрьмы? Разве не тюремные те стены, где суждено ей проводить свои дни, если с нею нет Родриго? Сколько уж лет прошло, как она его не видела? Проходят и проходят печальной чередою пасхи, страстные недели, рождества… Проходят зимы, вёсны… Проходят дни пригона и счёта стад, стрижки овец, ягнения… Зерно складывается в амбары, вынимаются веретёна, прядутся льны и шелка… А она, Химена, — одна… Всегда одна… Вот и теперь меняет одну тюрьму на другую. Монахи, верно, ждут её у ворот, и снова вернётся всё то, что уже было — просторная монастырская кухня в холодные дни и сладкие сиропы вперемежку с молитвой. А Родриго где-то далеко сражается с маврами, а она, Химена, сражается со своей тоской.
Вон громада монастыря уже виднеется в ярком свете солнца. Усталые лошади бегут бойчее по знакомым тропам. Воздух словно мягче и ласковей. Но где процессия монахов, встречающая вернувшуюся сеньору? Где певчие? Монастырь Сан-Педро де Карденья словно онемел. Химена чувствует, как в груди её закипает гордый гнев, и приказывает:
— Пойдите и скажите монахам, что прибыла Химена Диас, супруга Родриго Диаса де Бивар и внучка королей.
Но слуга, посланный Хименой, ещё не успел достичь ворот, как они раскрылись, пропустив самого аббата, маленького и сухонького в своей святости. Химена дёргает за узду свою лошадку и круто останавливается:
— Вы боитесь меня, дон Санчо? Я разве заболела проказой? Или вы опасаетесь, что милость короля Альфонсо к супруге и детям опального вассала продлится не более дня?
Дон Санчо, ещё более сжавшись, медлит с ответом. Из-за его спины один за другим появляются монахи, печальные и молчаливые. Что случилось? Почему все молчат? Неужто дурные вести от Родриго?
— Отец Мундо… — бормочет печально добрый аббат, — отец Мундо ослеп.
Химена слезает с лошади. Прямо на неё, опираясь на необычно молчаливых поварят, идёт монах-повар монастыря Сан-Педро де Карденья… Красивая голова в шапке седых волос, белая пена бороды, высокая спина, согнутая почти вдвое годами… Он бормочет молитвы…
— Аллилуйя, Химена! Аллилуйя, дон Диегито! Аллилуйя, дети мои! Аллилуйя, господин мой, рождённый в час добрый!
И дребезжащим старческим голосом запевает песню о добром вассале, которую пел в тот день, когда Сид уходил в изгнание… И мягко отстраняет поварят, пытаясь один подойти к Химене, и ищет её руки для поцелуя.
— Я здесь, отец Мундо, — произносит Химена с глазами, полными слёз.
Бедный повар-монах падает к её ногам и старается поймать край её туники своими натруженными, потрескавшимися пальцами. Он уж не увидит её больше! О, если б лишь на мгновение ожили его глаза, чтоб мог он увидеть сквозь тень это дорогое лицо! Но нет, туман застилает их, а слабая старческая память никак не даёт ему вспомнить, какой у Химены лоб, нос, губы… Если б потрогать руками, то, может, вспомнил бы… Но никак нельзя… До лица женщины может дотронуться лишь тот, кому вверена её судьба — её супруг, а не то она впадёт в страшный грех… И что за мир?! Всюду одни запреты! У бедного старика затекают колени. Ему удаётся наконец нащупать край Химениной туники, и он целует её с детским плачем, подымая к Химене своё изглоданное старостью лицо с загноившимися глазами, слишком голубыми, чтоб быть зрячими. Химена замечает дрожащий, словно умоляющий взмах старческой руки, и, во власти внезапного душевного движения, склоняется, и, взяв в свои руки шершавые, морщинистые руки старого повара, проводит ими по своему бледному лицу лишённой солнца пленницы, оставляя на коже запах чеснока, сельдерея, мяты, лука, тмина и свежей капусты…
— Ты будешь помнить меня, отец Мундо?