«О! О!» — проходит волной по изумлённому сборищу монахов. Отец Сенен тоже становится на колени, а за ним медленно опускаются на колени и все остальные… И все устремляют свой взгляд на Химену, словно ожидая от неё чуда исцеления, как в старых легендах.
— Ты видел меня, отец Мундо, — нежно и печально произносит Химена, — а теперь посмотри на детей. Правда ведь, они очень выросли?
Дон Диегито и девочки тоже гладят мохнатую голову старика, и ему кажется, что он видит их. Ну конечно же, видит!
Монахи поют славу господу, вера в которого облегчает страданья страждущих, а дон Санчо говорит задумчиво:
— Возблагодарим всевышнего за то, что, лишая света плотские наши глаза, делает он ясновидящими глаза души нашей.
— Слава всевышнему за то, что являет он нам, грешным, милость свою…
— Будем же просить его сделать так, чтоб глаза моего Родриго смогли снова увидеть меня…
И снова — монастырские тихие утра, и снова — сумерки… И снова Химена одна… И снова — месяцы и месяцы, и снова — годы и годы средь монастырских стен… Одна со всеми своими желаньями и стремленьями, такая усталая, что скоро, кажется, ничего уж не будет желать и ни к чему уж не станет стремиться… Так и сегодня… Надвигается вечер… Зажигается огонёк в одиноком покое Химены… И снова Химена выходит на балкон, прикрывая рукой дрожащий свет. О, если б она могла раствориться в воздухе, чтоб вместе с ветром лететь вослед Сиду! Но нет такого светильника, которого ветер не погасил бы, и её дрожащий маленький огонёк вянет в монастырской ночи… Ей слышен чистый и покойный шум фонтана Мучеников, и поскольку числа календаря движутся к дню их поминовения, кровь снова проступит на священных плитах монастыря, рисуя таинственные знаки в память монахов, обезглавленных сарацинами. Это чудо многим внушает страх. Монахи, охраняющие по ночам монастырь, уверяют, что в ночь поминовения мученики приходят за своими отрубленными головами, наклоняются, подымают их и с головами в руках идут к колодцу пить воду. На краю колодца складывают головы в кружок, и слышно, как ожившие горла глотают волшебную воду. А потом мученики исчезают под хор песен и проклятий: песни ангельские, а проклятья — мавританские… Химена тоже немножко верит во все эти чудеса, но не боится. И даже удивляется: ведь небо такое широкое, неужели монахов-мучеников ещё тянет на эту землю, где столько страданий. И поэтому, когда Адосинда пугает детей ночными шорохами — «Слышите, это монахи-мученики идут!..» — Химена сердится: «Молчи, Адосинда, мёртвым и там, у себя, достаточно дела…» Химена немножко верит в чудеса, но не очень. Потому что того чуда, что ждёт она денно и нощно, всё не происходит…
Стоя на балконе, Химена смотрит в тёмную глубину, и маленький светильник в её руке дрожит, словно робея перед встающей на небе полной луной, похожей на душистый круглый хлеб, облитый мёдом. Химена дует на маленький робкий огонёк и погружается в мёд лунного сияния… С далёких токов доносится запах будущих хлебов… Химене слышно, как хлопочут монахи, разгружая телеги со снопами. И весь монастырь словно сразу всколыхнулся. Скорей, скорей! Надвигается гроза, надо выиграть бой с наплывающей чёрной тучей. Скорей! Скорей! Бить — молотить, потеть — пить, размахнуться — согнуться до земли! Потекли по лицам грязные ручейки, руки ходят ходуном от одного снопа к другому, надо успеть сложить зерно в амбар, прежде чем небо разворчится. Среди всей этой суетни, покрикиванья на послушников, бормотанья молитв прохаживается отец Сенен, задумчиво покачивая головой и словно сомневаясь в том, что ловкость людей чего-либо стоит рядом с предопределением неба. Но он ошибся: небо сжалилось над людьми, гроза прошла стороной, и все в эту ночь спали спокойно.
Все, кроме Химены… Она стояла одна и слушала, как на башне кричит сова и где-то жалобно, насмешливо и глухо поёт козодой. С неба падают семена лунного света, потрескалась накалённая за день земля, теперь шершавая, бурая, а недавно, по весне, мягко укрытая лепестками с цветущих кустов хара; мелкие цветки тимьяна покрылись пылью, и дрок роняет свои скромные жёлтые лепестки, дрожа чахлыми ветками, неспособными удержать даже щегла. Уже не видно больше сборщиц колосьев, с волосами, повязанными яркой тряпицей, пропитавшейся на лбу горячим потом трудового дня; уже не движутся они плавно вслед за жнецами, время от времени останавливающими свой серп, чтоб, словно невзначай, схватить девушку за подол, а потом отшутиться. Жаркое, па́рное лето, набухающее спелым колосом, стоит вокруг монастыря. Пашни и угодья требуют всечасного внимания, и ни одному монаху не удаётся спокойно прочитать утреннюю молитву…