Монахи опустились на колени вокруг рыцаря и слушали его ещё внимательнее, чем, судя по его рассказу, слушал двор короля Альфонсо… В рассказе появились новые названия, похожие на пенье птиц — Лирия, Альменара, Хатива, Бурриана и… Валенсия. Валенсия?.. Последнее название заставляет всех ещё неотрывнее следить за рассказом. Предгорья Беникаделль, долина Альбаида, мерные обороты мельничного колеса над уснувшей гладью воды, далёкий рокот горького, синего, бескрайнего моря. Ветер с пальмовых листьев Эльче словно остался на лице Альвара Фаньеса, а с ним вместе — рой волшебных воспоминаний, тех же, что хранит огненный взгляд Родриго — воспоминаний, которых нет у Химены… Альвару Фаньесу как-то по-новому видится после тех краёв рыжая земля Кастилии, земля цвета жёсткой бараньей шерсти, так непохожая на зелёные берега рек Юга, в которых резвятся блестящие рыбы. Да, там далеко есть другая, новая земля, тоже очень любимая, над которой иноземцы надругались, как над непокорной женщиной, чтоб потом почувствовать к ней мирную приязнь, вдыхая аромат её плодов, отдыхая под кривым фиговым деревом и полированной листвой лавров. Звуками неведомой музыки, далёкими отзвуками жизни и труда дышали валенсийские долины. Осторожно, Минайя. Чтоб копыта твоего коня не затоптали невзначай зелёные стебли бобов или нежные овсы, чтоб не нарушили гибкой архитектуры диких артишоков… Минайя, ловкий наездник, почувствовал раньше, чем Родриго, горячую призывность всего этого покоя. Конь под ним вдруг стал и глянул на хозяина умными глазами, словно прося снисхождения и отдыха. Пусть пасётся… Конь Минайи глянул и на коня Родриго по-братски, словно советуясь о чём-то. Как хотелось бы обоим нестись по полям без узды и стремени, вздёрнув головы, раздувая ноздри, туда, вдаль, к душистым горизонтам! Сбросить это железо, рассёкшее губу, смыть жаркий пот сражений, улечься в душистую травяную постель… О, если б поля развернулись перед ними, чтоб принять их свободный бег, без этих всадников в тяжкой броне, ранящих шпорами их бока, гоня к славе… Зачем им, коням, эта слава?.. Родриго де Бивар ласково похлопал своего боевого скакуна по потному боку: «Устал, друг… Да, Минайя, всем нам нужен отдых и мир… Но белый город ещё не взят, Минайя…»
…Белый город месяц за месяцем отбивал атаки Сидова войска. И сейчас, рассказывая о тех днях Химене, Альвар Фаньес Минайя крестится и просит разрешить ему опустить описания победоносных битв с маврами и святого звона первого колокола в Валенсии, принадлежащей теперь Сиду: об этом поведает сам Воитель, — его честь, его и рассказ.
— И ни одно копьё не задело моего супруга?
Чтоб избежать ответа, Альвар Фаньес оборачивается к Диегито, слушавшему его затаив дыханье, струной вытянувшись во весь свой юношеский рост, и доверительно сообщает:
— Конь твоего отца — это боевой скакун, отвоёванный у севильского короля. Имя ему — Бабиека.
Как приятен путь из монастыря Карденья в Бургос! Дубовые рощи спускаются к берегу Арлансона, вопросительным знаком извившегося у самых ворот города. Сторожевые башни рано поутру подымают скрипучие решётки входов, опуская подъёмные мосты, по которым окрестные вилланы проходят, нагруженные дарами земли. Повозки всех форм и размеров, статные мулы и легконогие ослики, кони всех мастей устремляются в Бургос во дни больших базаров. Дочери Родриго покачиваются в своих лёгких сёдлах рядом с Минайей, их родичем. Лошади, вдыхая манящую утреннюю свежесть, оглашают воздух весёлым ржанием. Сидовы дочки с живостью оборачиваются по сторонам, не зная, в какую сторону глядеть. Погонщики понукают запряжённых цугом осликов, ласково похлопывая ладонью по мягкой их шерсти. Погонщики лучше понимают язык мавров, чем романский говор, и останавливаются в почтительном молчании, пропуская какого-нибудь кабальеро на статной лошади, какая ценится в этих местах больше золота:
— Эх, мне б такую!
— Помалкивай, свинарь, такая лошадь враз тебя сбросит, со всеми потрохами.
— Да я б её сразу продал, дурень, и купил клочок земли, пускай хоть ногтями пахать — а свой!
— Да ногти ты уж все погрыз, видать, с голодухи.
Перекликаются голоса и раскручиваются тугой пружиной окрики в тишине утра. Пахнет травами и по́том. Дни уже отсчитываются расцветающими головками ромашек, и что-то весеннее, страстное, весёлое, бьётся в воздухе. Женщины останавливаются отдохнуть, осторожно поставив рядом с собою корзины со свежими яйцами, другие садятся прямо на землю, расстелив на коленях таинственные сухие травы, собранные в глухих местах в ночь новолуния и якобы помогающие от родовых мук.
— Ты только взгляни на этих баб. Умней бога быть хотят! — ворчит старый монах в потёртой рясе, обращаясь к мальчишке, несущему за ним котомку.
— Ведьмы, видать.
— Видать. На лбу написано. Зато и покрывают холстиной свой товар, а то как налетят мухи, пойдёт дух ядовитый, они сами-то первые и помрут, и все увидят след от чёртова хвоста на этих травах.
— Так чего нечисто-то, след аль травы?
— Молчи, тебе не понять, и негоже мне беседовать с невеждою.