Как мог он получить ответ на свой вопрос? Альвар Фаньес был слишком знаменит, чтоб говорить с неизвестным стариком. Девочки с распущенными по плечам волосами робели перед рослым, гордым рыцарем, приходящимся им дядей, и боялись слово произнести. Торговец шелками счастливо грыз луковицу, и отрыжка мешала ему говорить. К тому же он был взволнован. Какой счастливый день! Какие знатные покупатели! Пальцы у торговца дрожали, разворачивая всё новые сокровища перед неопытными взглядами девочек… Старик, повторявший свой вопрос, коснулся наконец рукава Альвара Фаньеса:
— Сеньор, сеньор, вы знали Мартина Антолинеса? Сеньор, сеньор, вы знали того, кто прозван Сидом?
Слова его были встречены взрывом хохота окружающих.
— Сид, слышите, сеньор? Сид, Родриго де Бивар?
Все помирали со смеху от нелепых вопросов старика.
— Да ты что ж, не знаешь, кто я, старик?
— Что? Что? — Старик прикладывал руку к уху, чтоб лучше расслышать.
— Правда, не знаешь?
— Я говорю, Мартин Антолинес, верный житель Бургоса… Помните?
— Да, старик. Чего ж ты ему желаешь, добра или зла?
— Сеньор, — вымолвил старик и заплакал, — помните сундуки, сеньор?
— Кто ты?
— Видас, ростовщик.
Альвар Фаньес почувствовал, что его сияющая молодость словно омрачилась чем-то. Он опёрся о лоток торговца шелками.
— Ростовщик! Чего ж ты хочешь от меня?
Но старик еврей уже стоял на коленях, неловко опираясь одной рукой о землю, а другой жадно ловя руку Альвара Фаньеса, чтоб поцеловать.
Всю жизнь хранил Видас сундуки, обитые красной кожей! Друг его Ракель давно уж умер и, умирая, протянул руку Видасу, дотронулся до его лба и сказал: «Храни сундуки. В них — слово Сида. Оно дороже золота». Видас затаив дыхание смотрел на умирающего. Ракель продолжал: «Слушай…» Видас никогда никому не сказал того, что узнал от друга в последние минуты его жизни. Кровь выступила на губах умирающего, виски его побледнели… После отпевания Видас вернулся в своё одинокое жилище. Красные сундуки стояли в углу, как два светила. Он поднял крышку одного: на дне его лежала лишь груда камней. Но старику виделась вся Сидова конница, скачущая по этим камням, и перед взором его красный сундук таинственно полнился золотыми монетами…
Повинуясь неожиданно сильному и повелительному жесту старого Видаса, торговец отдал Сидовым дочкам свёрток восточного шёлка, не взяв с них платы. И все — Альвар Фаньес и девочки, слуги и народ — пошли за стариком к его жилищу. Видас отворил большим ключом низенькую, обитую гвоздями дверь и, не обращая внимания на привязанного в сенцах ослика, приветствовавшего хозяина довольным криком, поднялся вместе с гостями по шаткой лесенке в каморку, где в углу стояли, как два светила, красные сундуки Сида. Альвар Фаньес вдруг почувствовал, что оказался в смешном положении. Он не знал, накричать ли на старика или распорядиться дать ему палок… Сидова шутка не устарела с годами, и начищенные затворы сияли, как зеркало. Это было ясным свидетельством верности и любви, на какую оказались способны сердца двух смиренных стариков. Альвару Фаньесу казалось, что вся его храбрость не стоит чистоты этой веры в слово героя.
— Откройте их, сеньор, откройте!
Но Альвар Фаньес ведь знал, что там только камни… Старик настаивал, потом сам поднял крышку. Блеск золота ослепил присутствующих.
— Видите? Золото! Наполните свои карманы словом Сида, а ещё передайте от меня Мартину Антолинесу эти несколько динаров, чтоб сшил себе новые штаны.