Город Сида — в молчании и покое. Мечи дружинников ржавеют где-то в подвалах, а по весне часто можно видеть, как какой-нибудь старик сбивает апельсины длинной палкой, что была когда-то непобедимым копьём. Теперь уже всё равно, кто где родился — в диких ли горах Арагона, в долине ли Эбро или в суровой сухой Кастилии — все теперь ищут отдыха и мирно живут в тиши садов рядом со своими соседями, исповедующими ислам. Даже дон Иеронимо одевается в лиловые шелка, чтоб лучше служить всевышнему. Валенсия обволакивает усталых воинов миром своих журчащих вод, чистого неба, белых облаков, жарких закатов, бирюзового моря, зелёных садов… Валенсия гасит старый боевой пыл, поглощает его… Велико королевство! Но король этого королевства умирает.
Раскрылись старые раны Сида… Тишина царит над Валенсией. Даже мавры притихли: одни готовят слёзы и отращивают ногти, чтоб раздирать ими лицо в день траура; другие оттачивают перья, чтоб описать по-своему историю Сида. Химена словно выпрямилась за последние дни — все предчувствуют, что это ей придётся им скоро клясться в вассальной верности.
Родриго де Бивар ещё дышит. Из бороды его, которую он уже не подвязывает золотым шнуром, дыхание его вырывается с трудом и хрипом, как у простого сына земли. О, Сид, слава ещё придёт к тебе снова, и будет она безгранична, знай это, изгнанник без родины, храбростью и стойкостью своею сумевший воздвигнуть королевство и умереть, не пряча лица! Химена смачивает губы умирающему и, сама не зная почему, называет его Диего.