«Я буду жить рядом со славой твоею, что ты мне оставил. Есть ещё цель у моей жизни». Вот уж Химена осталась одна. Всеобщий плач по тому, кто в добрый час привесил к поясу меч свой, сменился молчанием… Химену утомил этот отчаянный плач, царапанье лиц, разрыванье одежд, дикие вопли. Она закрыла лицо чёрной кисеёй и погрузилась в молчание. Факелы дымно пахли воском. Сид, недвижный, снова стал её прежним Родриго. «Как жаль мне с тобой разлучаться, Химена! Я молю господа нашего и спасителя, чтоб дозволил мне заплатить добром за верную службу тем, кто покинул дом и кров, чтоб следовать за мною… Химена… Химена, верная моя жена, как люблю я тебя! Я ухожу теперь, прости… Кто знает, доведётся ли свидеться». Сколько голосов звучат сейчас в душе Химены! «Родная, она не вернётся, а если не вернётся, я умру, я эту голубку люблю больше жизни! Родная, правда, что есть крылатые кони? Мне б такого!» «Добрая моя супруга, сердце моё и душа! Войдём вместе в ворота Валенсии, я для тебя завоевал её». «Родная, скажи, ты помнишь свою молодость? Тебе предсказывали что-нибудь перед свадьбой? А где же наши женихи?..» Почему голоса прошлого живы, даже после того, как те, кому они принадлежали, уже умерли? Почему сердце не глохнет и слышит эти голоса?
Несколько дней после похорон рыцари, друзья Сида, не отходили от Химены. Епископ дон Иеронимо пришёл было с утешениями. Химена резко его перебила:
— Довольно! Жизнь продолжается. Валенсия, завоёванная Сидом, требует защиты.
…Альморавиды снова двинули свои полки. Никто не решился оспаривать у Химены её право управлять положением. Многие рыцари признали себя её вассалами, поцеловав ей правую руку в знак верности, как некогда Сиду. Другие вернулись к королю Альфонсо. Альвар Фаньес с тяжёлым сердцем отправился выполнять свой долг, служа королю. Когда он пришёл проститься, Химена взглянула на него ясными глазами своей юности и на мгновение стала для него той, давней и желанной девушкой из Леона. Когда он склонился перед нею, она на миг задержала его руку в своей, и Минайя, в первый раз в жизни нарушив молчание, сказал тихо:
— Он был во всём первый, даже в любви к тебе.
Да, прошла жизнь. Полная покорности, тишины, одиночества, неразрешённых вопросов и выполненного долга. Прошла. Унесла свой неверный свет, молитвенно-страстный голос Альвара Фаньеса тогда в пути, когда он вёз её из монастыря Сан-Педро де Карденья. Всё заключилось. Химена никому не хочет мешать уйти… Она должна остаться. Новый долг призывает её — управлять Валенсией. Защищать Валенсию. Родриго и все его подвиги спят теперь в гробнице собора Валенсии. Теперь она снова дочь королей…
Химена садится в высокое кресло Сида. Второе, где раньше сидела она сама, она велела унести. Теперь Химена одна. Безнадёжно одна. Знатные мавры Валенсии приходят теперь к ней со своими делами и челобитными, велеречивые, лукавые, осторожные. Химена носит теперь чёрную тунику, и всё ещё красива северной своей красотой — высокая, статная, с гордой посадкой уже седой головы. Покуда кади Аль-Уакаши говорит ей что-то, почтительно склонившись в поклоне, Химене всё вспоминается, как она страдала из-за того, что Сид должен водиться с врагами. «Почему епископ их не обращает?..» Епископ дон Иеронимо не покинул Химену, он по-прежнему более интересуется делами войны, чем мира, и когда выкрикивает, как некогда Сид: «Разите их, мои рыцари, во имя бога и добра», — то, надо отдать ему справедливость, никогда не забывает прибавить: «Как сказал Родриго Диас, Сид Воитель…» Так и получается, что альморавиды, в непрерывных своих атаках, по-прежнему терпят неудачи и даже иногда уступают занятые замки. Да правда ли, что Валенсией правит женщина?.. Правительница Валенсии не подымается теперь на высокую башню, протягивая руки навстречу солнцу; она подымается теперь на зубчатую стену города, откуда видны все дороги, ибо у вестей от Эльвиры, инфанты наваррской, и от её сестры Соль, графини барселонской, теперь такой долгий путь!..
Теперь в Химене осталось только одно — стойкость. И упорный труд над собственной душою, которую надо вырвать из привычного круга домашних дел и подставить под суровый ветер сопротивления и борьбы. Всё, что дремало под расшитой золотом туникой в груди знатной девушки, гулявшей в садах Леона, дало теперь ещё новый плод — железную волю, встречающую лобовые атаки мавританских полчищ. «Нужна храбрость. Я буду примером». Так Химена говорила. А думала: «Какая моя храбрость? Я просто охраняю могилу мужа».
Никогда ещё не была Валенсия так красива и так полна жизни. Она вся развернулась зелёными побегами, цветы на клумбах цвели как-то особенно ярко, прозрачная вода струилась в ручейках и каналах, деревья раскинулись пышней, чем когда-либо, и море шумело ровно, покойно, глубоко. «Пойдём, моя Химена, посмотрим на море». Ран не видно. Чёрная туника, чёрная накидка на волосах. Правительница Валенсии спокойна. Только воспоминания жгут, бьют, рвут…