Если до меня дошло, что я люблю Машу, и очевидно, что я вскружил ей голову, как так получилось, что она позволила надеть не мое кольцо?
Отличный вопрос! Но сначала: урок естествознания. Что вы знаете о лягушках?
Вы знаете, что если лягушку бросить в кипящую воду, она может выпрыгнуть оттуда? Но если положить ее в холодную воду и подогревать на медленном огне, она останется в ней. И сварится заживо. Она даже не попытается выбраться из воды. Она даже не поймет, что погибает. Пока уже не станет совсем поздно.
Мужчины, как лягушки.
Испугался ли я своего прозрения? Конечно, испугался, но не за себя, теперь я боялся потерять Машу. Оно было огромным. Судьбоносным. Потому что уже слишком поздно. Я уже закипел — для шоколадки.
Весь вечер я смотрел, как она спит, прижимал ее хрупкое тело к себе. И строил планы… для нас. То, что мы вместе будем делать, места, в которые мы пойдем — завтра и на следующей неделе и в следующем году. Я проигрывал в голове слова, что ей скажу, как расскажу ей о своих чувствах. Представлял ее реакцию, и как она признается, что чувствует то же самое. Это было как кино, ужасная мыльная опера, на которую я бы никогда не пошел, но с радостью пережил в реале. Жестокий, высокомерный адвокат встречает упрямую девочку своей мечты, и она завладевает его сердцем навечно.
Тогда мне следовало знать, что это все слишком хорошо, чтобы быть правдой. Вот посмотрите.
Когда увидел ее, прижавшую к моей рассечённой губе платок, не поверил своим глазам. От заботы самой вкусной в мире сладости кайфовал, не чувствуя боли, притянул к себе, обнял — это было самым важным в тот момент.
Маша опять удивила, подбрасывая чувства еще выше — пощечина была больнее ударов полученных от моего соперника. А видеть, как Нефтяник обнимает ее, что-то щепча, прикасаясь к ее ушку губами — подобно клеймению раскалённой подковой. Спас меня от тюрьмы обморок Маши. Тогда я готов был убить друга.
Нас привез Мансур, поговорив — выяснили отношения, и я был рад, что мы поняли друг друга. Вызвал нашего семейного доктора Петра Васильевича — он осмотрел девушку, успокоил своей уверенностью, что у нее, скорее всего, на почве нервного срыва произошел сбой. Но я попросил, чтоб дождался, когда Маша очнется для тщательного анализа состояния здоровья.
Всю дорогу до ее дома не выпускал из рук. Уложил в постель, в ожидании, когда очнется, начинаю ходить по комнате кругами. Как без-пяти-минут папашка под дверями родовой, в ожидании того, что то, чего он ожидает должно выйти целым и невредимым.
Надо было ей сказать. Прошлым вечером. Когда у меня был шанс. Надо было объяснить ей, как много она для меня значит. Что я к ней чувствую. Я думал, у меня еще будет время. Я думал, что подойду к этому вопросу с осторожностью.
Если бы Мансур не был другом, то наверное сейчас он уже не дышал бы. Наблюдаю внимательно за Машей, за каждой эмоцией, которые отражаются на ее лице, за каждым чувством, что мелькает в ее глазах. Не верю словам, колпаком накрывающим меня, будто заражает смертельной болезнью, во время эпидемии.
Знаете, как бывает, когда кишечный вирус? Целый день вы валяется с тазиком у кровати, потому что у вас такое чувство, что в любую секунду вы можете блевануть? И потом наступает такой момент, когда вы понимает, что уже подступает. Вас бросает в дрожь, все тело в поту. Боль в голове пульсирует, и вы чувствуете, как ваше горло расширяется, чтобы выпустить наружу всю желчь, что скопилась у вас в желудке.
Вот так и у меня. Прямо сейчас.
Убираюсь проч из этого дома. Прыгаю в машину, несколько раз промахиваюсь мимо кнопки завода двигателя, руки дрожат, как у алкаша, бью по газам. Перед глазами пелена, ускоряюсь, чтоб умчаться, как можно дальше. Душа сама правит в какую сторону ехать, так как мозг не соображает ни чего. Выезжаю на загородную трассу, почти доехал до поселка, поворот, не справляюсь с управлением, мой черный мерен несется на впереди растущую, много лет, сосну. Удар капота о ствол, удар груди о руль. Сознание отключается.
Понедельник, после столь разрушительных выходных, показался затишьем перед очередным смерчем. Обычно в течение дня я постоянно видела или слышала Кирилла, но сегодня всякий раз, когда проходила мимо его приемной, жалюзи и дверь всегда были закрыты. Я остро ощущала отсутствие Химика, и к тому времени, когда рабочий день близился к концу, его полное молчание всерьез начало меня беспокоить. Думала, устроит мне марафон испытаний на выживание, последние, я уверенна, будет в двойном смысле этого слова. Но он пропал, вся неделя прошла как в тумане, не знала, что думать, ходила потерянной потеряшкой, с замиранием сердца в надежде увидеть в холле — проводила половину дня сидя на диванах.
