Товарищ Бойко тщательно ощупывает на себе куртку и приходит к выводу, что больше она воды уже не примет, хоть поливай ее из ведра…
— Неплохо бы выкрутить ее…
Выжимать пришлось все, и только после этого расстелили одежду по кочкам. Предвиделся погожий день, темные тучи ушли на северо-запад.
— Скучновато без солнышка… — ёжится Инчин. — А ты там что колдуешь? — спрашивает он Панченко, Тот отвечает:
— Обед готовлю! Ешьте на здоровье!
Каждому досталось по куску вареного мяса и по горсти кашицеобразного хлеба.
Поев, покурили. А потом налетели тучи комаров. Назойливо звеня, они облепили лицо, руки, жалили невыносимо. Утро разморило теплом. После изнурительного похода тело требовало отдыха, и двое вскоре уснули.
Инчин принялся за дневник, беспрестанно отмахиваясь от комаров. Бойко тоже что-то записывает в блокноте, пишет он сосредоточенно, не обращая внимания на укусы комаров.
Проснулся Панченко. Он обмакивает в гнилой луже тряпочку и тщательно вытирает ею искусанное лицо, а потом опухшие руки.
Инчин смотрит на Панченко и заливается беззвучным хохотом:
— Вот бы эту физиономию акварелью изобразить! Картинка!
— Это не картина, — отмахивается Панченко. — Я вот другую придумал, получше! Сидим мы на болоте, поели кое-как, а на дальше ничего и нет. Предлагаю отправиться в Протопоповку за хлебом, салом, молоком. Что скажете?
Инчин хмурится.
— Брось даже думать об этом! Не коменданта какого бомбить идем — надо товарища доставить на место, — и он многозначительно показал глазами на Бойко, всё еще сидевшего над своим блокнотом.
— Ну, раз на Протопоповку дорога заказана, придется нам, хлопцы, дощу выпить, а голоду закусить! — недовольно пробурчал Панченко.
Поднялся Родионов, Он разминается, зевает. Потом черпает ладонями буроватую жижу, пристально разглядывает её. В жиже копошится бесчисленный рой шустрых, ныряющих и кувыркающихся личинок. Прополоскав рот, Родионов брезгливо сплевывает. Панченко, с любопытством наблюдавший, недоуменно спрашивает:
— Чего не пьешь?
Зачерпнув пригоршнями воду, он пьет ее с жадностью и причмокиванием. Затем, развалившись на кочке, спрашивает:
— Родионов, а ты знаешь, почему эта вода не опасна? Потому, что в ней собрались микробы всякого сорта. И хотя в луже вода стоячая и, допустим, ты ее выпил, эти микробы тебе не опасны, потому что они свою войну с бактериями ведут. И дерутся до полного уничтожения, пока не слопают одна другую. Понял?
— Темное дело…
— Совсем не темное! Бывает, выпьешь чистой воды и заболеешь. Почему, спрашивается? А потому, что живет в ней какая-нибудь одна, ну, две-три инхузории. Они, может быть, потому и не дрались, что друг дружку не заметили, и сразу человеку в кровь лезут, да и баламутят там, как черти в болоте…
Инчин и Хохлов долго смеются. Инчин говорит:
— Ну, и дикость же ты несешь, Панченко!
— И никакая не дикость, У нас старичок один был, ветеринар. Самоучка, а, понимаешь, сам до всего дошел. К нему за тридцать километров приезжали люди. Давал он жизни, еще как! Каждый кланяется: «Беда, выручай, Антон Спиридонович», — так он бывало говаривал: «Микроба — начало начал всей жизни на земле!»
— Тогда понятно! — приняв серьезный вид, язвит Инчин. — Если это ветеринар, да еще сам дошел, то спорить нечего.
Но Панченко, не заметив «подначки», продолжает свои рассуждения о микробах, доказывая Хохлову:
— Точно, дружище, он ученым «форы» давал.
— Еще бы, — скептически отвечает немногословный Хохлов.
Немилосердно печет солнце. Залитое светом болото пучится, играет пузырьками выходящего газа. Насыщенный душными испарениями воздух густ и тяжел. Звенящий писк комаров сменяется жужжанием слепней, жадно вгрызающихся в тело. Намучившись на кочках, Хохлов недовольно спрашивает:
— Что, лейтенант, до вечера на кочках куковать будем?
— Ну нет, разве так отдохнешь? — отвечает Инчин и нагибается над своей самодельной картой. — Пойдем с таким расчетом, чтобы ночевать по ту сторону дороги.
Начали продвигаться лесом.
Из Протопопова застрочил пулемет.
— Лает, как дворняжка, — усмехнулся Родионов, — семь штук отстучал — и молчок!
Под вечер Инчин скомандовал:
— Садись, передохнем. Впереди дорога на Свеса — Михайловский Хутор, разведывать надо.
Полежав немного, послали Панченко на дорогу. Вернувшись, тот доложил:
— Тишина, нигде никого, хоть в карты среди дороги играй!
— Наверняка в дураках останешься! — вставил Родионов.
У самой дороги прислушались — тихо. Перешли скорым шагом, присели за кустами.
Панченко разрядил винтовку, загнал обойму с разрывными пулями.
— Може, нарвутся, не мешало бы винторез прочистить, полдесятка выпустить.
— Сутки уже в дороге, без стрельбы обошлось.
Издалека донеслись звуки движения; партизаны притаились. Вот показались группы вражеских солдат. Большинство шло пешком, немногие ехали на повозках; двигались они по дороге на Михайловский Хутор. Когда прошли, Инчин, сокрушенно покачав головою, сказал:
— Чуть не влипли мы, их более сотни.
— Это что-то не то, — заметил Хохлов. — Чего их на Михайловский потянуло?
Послышался топот, по дороге замелькали всадники, показалось несколько подвод.
