Как полет летучей мыши, изломан сон партизана в незнакомом лесу. Непроглядная тьма, неопределенные шорохи и таинственные звуки наполняют лес ночью…
Подточенный короедом и отяжелевший от влаги сук падает, задевая за сухие, омертвевшие ветви, и, потревоженные, они звенят, как струны цимбал.
Забилась, захлопала ночная птица, и неведомо — поймала ли добычу, сама ли попала в лапы хищников. Зеленоватыми угольками мерцают светлячки, и кажется, чьи-то пристальные глаза силятся сквозь тьму разглядеть укрывшегося в ней человека.
Кто-то дико, неистово захохотал, и чудится, — это смех великана. По всему лесу раздается отрывистое, зловещее «хе-хе-хе-эй!!!», и разбуженный человек невольно хватается за оружие, но потом, когда хохот вновь повторяется, он смешит и самого человека: «Филин, сдохнуть бы ему, лешему!..» Часовой швыряет в него ком земли. Слышны свистящие взмахи крыльев, «леший» удаляется. Вскоре его крик раздается где-то вдали — «кеге, ке-гей!..» Филин на время умолк, но вот кто-то осторожно крадется, приминая мох. Это какой-нибудь зверек отправился на охоту…
Сквозь сплетенные ветви шалаша мне видна опыленная серебром часть неба — Млечный Путь — большая дорога вселенной…
Яркие звезды горят кротким и мирным светом. Сон одолевает меня, убаюканного ночными шорохами старого леса.
Уже перед рассветом мне приснился необычайный сон. Привиделось, будто ползет к моему шалашу большая ядовитая змея. Кругом — никого; темно, страшно. Чешуя горит зеленоватым огнем, отражая холодное сияние месяца, и этот холод распространяется во все стороны; растительность гибнет, а я цепенею на месте.
Змея вперила в меня пылающие злобой глаза, сверлила настойчиво, жгуче. Хотел бежать, а ноги лишены силы. Мне надо ухватиться за нависший сук дерева, а он вдруг поднялся, и руки хватают пустоту. Навожу пистолет — не стреляет, клинок ломается, как сосулька, кинжал потерян. Я охвачен отчаянием и страхом и кричу о помощи чужим голосом. Но голос предательски слаб, его заглушают удары расходившегося сердца. Незримая сила сковала тело, сделав меня трепещущей и беззащитной жертвой.
Змея взвилась и застыла вопросительным знаком…
Предельным усилием воли делаю взмах руками, как бы разрывая обруч, и чувствую острую боль в руке. Она ударилась о приклад автомата. Сон обрывается. Автомат машинально вскинут к стрельбе. Мой взгляд встречается с упорными глазами женщины. Она, крадучись по-рысьи, вползает на четвереньках в шалаш и, увидев, что я проснулся, замирает на полушаге.
— Вы что тут? — невольно крикнул я уже своим голосом и приготовился к защите.
— Я… Ягоды собирать пришла… — ответила она в замешательстве, пятясь к выходу. Потом вскочила. Рванувшись назад, она зацепилась платком за сучья шалаша. Подоспевший на крик дежурный схватил незнакомку.
— Часовые сюда, ко мне! — крикнул дежурный.
Послышались поспешные шаги и голоса:
— Кто такая?
— Ты что тут делаешь?
— Я тебе покажу, гадюка, ягоды! Как сюда попала? Н-ну? Отвечай!
Сквозь ветви шалаша мне видно, как дежурный по отряду, воентехник Кулькин, навел на женщину револьвер.
— Мы из Саранчина… — лепетала задержанная.
— Кто еще с тобой!
— Муж… Мы вместе…
— Где он? Показывай, стерва!
Неподалеку раздается окрик:
— Стой, стой, стреляю! — И предутреннюю тишину леса взорвал выстрел. За ним второй, третий…
Лагерь ожил. Послышались голоса командиров:
— В ружье!
— Пулеметы к бою!
— Взв-о-од, за мной!
— Обыскать кусты!
Отряд мгновенно принял боевой порядок, приготовившись к ближнему лесному бою. Командиры были приучены располагаться на стоянках треугольником и по тревоге строить «кольцо обороны».
На лесной тропе на Саранчино продолжали греметь одиночные выстрелы.
Быстро одевшись, я вышел из шалаша и вдруг заметил валявшуюся у входа гребенку Елены…
Так вот какая змея оказалась в моем шалаше!
Приблизившись к группе партизан, окруживших женщину, я увидел, что это не Елена.
— Вы потеряли гребенку? — спросил ее.
— Моя! Моя! — механически воскликнула та и потянулась ко мне.
— Где вы ее взяли?
Женщина растерялась.
— Ой, это не моя. Она случайно досталась… Кто-то оставил…
— Где вы ее взяли?
— Ночью было… Мадьяры женщину перевязывали. Может, она в хате оставила, — говорила несвязно задержанная, дрожа как в ознобе.
— Когда это было?
— Не помню… Весной… Подывотье горело, Новоселки. В Саранчине мадьяры стояли…
— И в лесу людей казнили, — подсказал Анисименко.
— Да, на другой день…
— Это шпионка, — сказал появившийся Буянов. — Мой часовой убил ее мужа. Смотрите, что было в потайном кармане.
Буянов показал при этом грязно-белую нарукавную повязку, на которой значилась выжженная ляписом трафаретная надпись.
— Вот как, севский полицай! — воскликнул Анисименко. — А почему ты думаешь, что он муж ее?
— Да только вчера я стоял у них во дворе и обоих видел…
— Нас мадьяры подослали, — заплакала женщина.
Со стороны Саранчино снова послышались выстрелы. На этот раз пулеметные.
— Это они? — спросил я женщину, кивнув в сторону выстрелов.
— Бежали! Они убежали! — закричал Богданов. — Человек пятнадцать возле речки пряталось!
