— Слушай дело, — отозвался Инчин. — Читаю запись от двадцать девятого декабря: «Были в Пустогороде, хороших коней достали. Я стрелял в полицая. Промах, а капитан показал класс: «прошил» и угол клуни и полицая двумя пулями, израсходовал только два патрона!» Читаю запись от двадцать восьмого мая: «Плехотин — идиот. Он сказал Тхорикову, что К. перебежал к мадьярам. Мы с Кармановым дали Плехотину в морду».
— А вот и про меня, — сказал Инчин: «Двадцатого июня в Герасимовке. Полный отдых! Красиво пел под гитару Инчин:
— Люблю синее море, хоть никогда не видел…
— Что еще про Плехотина? — нетерпеливо спросил Анисименко.
«Двадцать второе марта. Возил пакет в Марбуду Покровскому и записку Митрофанова его жинке. Заехал за ней, а там — Плехотин с каким-то бородатым типом пьянствуют. Говорит, за жинкой Митрофанов прислал. Нарезались в дым. Спрашиваю типа, кто такой? А он ворошиловцем назвался. Баланда, конечно: ворошиловцы все бритые. Плюнул на эту шайку, уехал».
— С Плехотиным все ясно, — печально произнес Анисименко.
— Очень ясно и поэтому так тяжело…
Следующий день принес еще ряд несчастий — не возвратился из разведки Севского шляха партизан Чечель. Он был убит вблизи своей усадьбы из засады, подстроенной предателем старостой.
В селе Подывотье гитлеровцы уничтожили наших связных, которые возвращались из Брянского леса, от Фомича. На рассвете, достигнув Хинельского леса, они устроились отдохнуть в уцелевшем доме, были выслежены и окружены ротой солдат.
Три партизана приняли бой. Гитлеровцы изрешетили и подожгли дом, предлагали партизанам сдаться живыми, неравный бой продолжался более часа.
Мы узнали об этом слишком поздно, в то время, когда перестрелка закончилась и гитлеровцы отошли, увозя своих убитых и раненых.
Мстя партизанам за упорство и за свои потери, они глумились над нашими убитыми так, что политрука Юхневича мы опознали по шоферской книжке, которая оказалась в кармане, Петю-моряка — по тельняшке, а третьего так и не узнали…
Борис Юхневич и Петя-моряк пользовались у всех нас особым уважением и доверием как участники героической обороны Одессы — родного их города.
Похороны состоялись днем, а вечером Сачко доложил, что партизанка Аня Дубинина, недавно вступившая в отряд, не возвратилась из разведки. По всем данным, она схвачена в своем селе Хвощевке севской жандармерией…
«Неудача за неудачей — шесть убитых, двое захвачены живыми, да еще перебежчик в лагерь противника — таков скорбный итог нашей недельной войны в Хинели», — отметил в дневнике отряда Инчин.
О том, что Плехотин перебежал к противнику, сказал боец Солодков, побывавший дома в Пустогороде, откуда был родом и Плехотин. Там все рассказывали, что Плехотин грозится выпросить у немцев роту солдат и выловить всех партизан. Он открыто ходит по селу вместе со старостой и полицаями.
Потрясающие вести принес Артем Гусаков:
— В поселке Смолени гестаповцы сожгли семь партизанских хат и жену партизана Пятницкого с двумя малыми детьми, живыми в огонь бросили. А в Шостке восемьсот душ зарыли в одной могиле. Живыми в нее бросали… В Глухове концлагерь открыт, весь советский актив туда загоняют. Набедовались и мы: в лесу да в поле ховались. Вы меня выручайте, всю семью в партизаны записывайте — и Никифоровну, и невестку, — мочи нет жить в селе!
Анисименко решил собрать всех коммунистов, чтобы решить, как быть и что делать дальше. Договорились, что собрание проведем через два дня, когда коммунисты будут в сборе.
Лейтенант Щеглов вызвался разыскать Плехотина и доставить его в Хинель.
В сопровождении двух бойцов — Солодкова и Иванова — он с вечера отправился на поиски, шел всю ночь через посевы, минуя села, избегая встреч с кем бы то ни было. Более двадцати километров, отделявших Хвощевку от Пустогорода, прошли партизаны-боевики.
Во второй половине ночи они достигли родного дома Солодкова, прислушались. За плетнем захлопал крыльями и прокричал петух, мелькнула белым клубком испуганная кошка, Солодков перелез плетень. Тихо, условным стуком, забарабанил по окну пальцами.
— Открой, мама!..
Падающая звезда вписала в черное небо косую оранжевую линию, хлопнул в центре села выстрел.
Скрипнула калитка, с порога донесся трепетный вздох и жаркий шепот:
— Сыночек! Живый!
— Я на минутку, мама, меня ждут товарищи.
По небосклону скользнули еще две звезды и угасли; снова бухнуло близ сельуправы: там варта.
Показался Солодков с кувшином в руках. Иванов жадно припал к кувшину, выпил половину и передал Щеглову.
— Яички тоже выпьем, хлеб с собой, — сказал Щеглов товарищам, опрокидывая порожний кувшин на кол плетня, — пошли! Что узнал? — шепотом спросил он, когда все трое удалились от хаты.
— Дома, сволочь, — ответил Солодков. — Вечер с полицаями гулял, в селе только и разговоров об этом.
— Где живет он?
— Недалеко. За мной, хлопцы!
