Представьте себе, что вы сейчас, сию минуту, должны пойти на первое свидание с кем-то. Есть ли у вас силы это вынести? Рассказывать о себе, ворошить прошлое, в тысячный раз вспоминать все те же истории, приукрашенные, чтобы представить вас в выгодном свете, — с каждым пересказом они обрастали новыми впечатляющими подробностями, пока нерукотворный памятник вам не вознесся на недосягаемую высоту. А страх, что опять придется из кожи вон лезть, чтобы замаскировать дефекты, создать привлекательную личину, видимость, которая постепенно растворится вместе с взаимным уважением, когда ваши отношения зайдут дальше? Пройти через всю эту показуху, излияния, притирку, уступки, компромиссы, и ради чего? Повторить те же ошибки, те же ритуальные танцы взаимного непонимания и отчуждения? Не сочтите меня циничным, но, на мой взгляд, многие супруги десятилетиями не разводятся только потому, что приходят в ужас при мысли о неизбежных муках еще одного первого свидания.
Миранде немного повезло, она оказалась на своем первом свидании с Фердинандом сразу, без болезненной подготовки, ей не пришлось ужасно нервничать, мучаться выбором, что надеть, в агонии придумывать, с чего начинать беседу. Но с ней оставался один вопрос, первый и последний вопрос любовного свидания: а вдруг он действительно зашел выпить кофе?
Как мне представляется, хотя запрет на половую дискриминацию действует уже свыше двадцати лет и кое-кто действительно отказался от всякой дискриминации в вопросе, с кем заняться сексом, все же есть еще ряд профессий, которые автоматически ассоциируются с определенным полом. Мы привыкли, что хирурги — мужчины, а стюардессы — женщины. Ревизоры окажутся мужчинами, и юристы, банкиры и бандиты, тогда как библиотекарши, санитарки, уборщицы и стриптизерки — женщины. Если речь идет о чем-то грязном, или просто нудном, или унизительном, мы уверены, что это делает женщина. Женщины по-прежнему обслуживают, мужчины по-прежнему обслуживаются.
И из всех профессий, на которых лежит проклятье пола, самая грязная, унизительная и нудная — профессия нянечки. Наверное, в меня вложено сильное мужское начало, потому что я понимаю, почему так мало мужчин идет в нянечки, но не могу объяснить, почему нянечками работает так много женщин. Почему столь многие стремятся к мученичеству. Или это мученичество правильней было бы назвать мазохизмом? Как бы то ни было, в глаголе «нянчиться» столько женского, что мужчины очень часто говорят: «Хватит нянчиться!»
Не самый мужественный из мужчин, как признал бы даже он сам, Питер Перегноуз уже битый час нянчился с единственной кружкой горького пива. Он вглядывался в коричневатую жидкость, но видел лишь собственное призрачное отражение, во многих местах изъязвленное крошечными пузырьками, поднявшимися из глубин на поверхность. Хоть немного утешиться Питер мог, только постоянно напоминая себе, что стал шпионом, и это работа для мужчин, настоящее мужское дело, а женщины, которые им занимались, в реальности ничуть не походили на Мату Хари.
«Бродяга буша» постепенно заполнялся любителями пива, а Питер размышлял о шифрованной надписи на своей кружке, пытаясь вникнуть в высшую математику пивного логотипа, состоящего из четырех греческих «хи» подряд. Время от времени он опускал ступни на пол со стоявшей у его стола металлической, покрытой бархатом банкетки и неторопливо проходил к двери бара. Здесь он мог выглянуть из-за угла и в рамке стальных конструкций виадука увидеть дом «Червонного интереса». Свет в ее окне все не зажигался. И при каждом возвращении на свое место ему приходилось локтями прокладывать себе дорогу через густеющую толпу посетителей, расплескав пиво из еще нескольких кружек и промямлив еще несколько смиренных извинений.
По окончании одной из этих важных разведывательных акций Питер Перегноуз обнаружил, что к его кружке горького пива на столе присоединилась кружка светлого. Часть пива уже разлилась вокруг нее, превратив ее в хрустальный остров, высящийся над морской гладью потемневшего дерева.
На банкетке, на которую Питер вытягивал ноги, сидел юноша, явно из-за чего-то нервничающий. Он украдкой оборачивался влево и вправо, как будто в любой момент ожидал увидеть кого-то знакомого, хотя ни разу никого не нашел.
— Не против? — спросил юноша, когда Питер занял свое место. Тот непонимающе смотрел на него. Юноша жестом показал на свои чресла, и Питер машинально посмотрел в этом направлении, на топорщившийся бугорком низ его ширинки, тут же вскинув взгляд на лицо незнакомца.
— Если я сюда сяду? — продолжал парень.
Инстинкты замкнутой, книжной жизни Питера довольно практично подсказали ему, что надо просто пролаять «давай», но он вовремя одернул себя, вспомнив, как важно не поднимать шума, не привлекать лишнего внимания.
— Извольте; для меня это просто пуфик.
Юноша подскочил как ужаленный и уставился вниз на банкетку, словно на ней можно было разглядеть какую-то заразу. Осторожно перевел изучающий взгляд на Питера:
— Я вообще-то ни к кому не лезу…
