Кельн, 1413 год. В этом городе каждый что-нибудь скрывал. Подмастерье — от мастера, мастер — от своей жены, у которой в свою очередь были свои секреты. Город пестовал свои тайны, и скопившиеся над сотнями крыш слухи разбухали, подобно жирным тучам. За каждым фасадом был сокрыт след дьявола, за каждой стеной — неправедная любовь, в каждой исповедальне — скопище измученных душ, которые освобождались от своих тайных грехов, перекладывая их на сердце священника, внимающего горьким словам.Город потрясло страшное убийство магистра Кельнского Университета, совершенное при странных обстоятельствах. Можно ли найти разгадку этого злодеяния, окруженного ореолом мистической тайны, с помощью философских догматов и куда приведет это расследование? Не вознамерился ли кто-то решить, таким образом, затянувшийся философский спор? А может быть, причина более простая и все дело в юной жене магистра?Клаудии Грос удалось искусно переплести исторический колорит средневековой Германии с яркими образами и захватывающей интригой. По своей тонкости, философичности и увлекательности этот интеллектуальный детектив можно поставить в один ряд с такими бестселлерами, как «Имя розы».
Посвящается моим родителям
В этом городе каждый что-нибудь скрывал. Ученик — от подмастерья, подмастерье — от мастера, мастер — от своей жены, у которой тоже были секреты, даже от собственной матери. Город пестовал свои тайны, и скопившиеся над сотнями крыш слухи разбухали, подобно жирным тучам.
Один прошлой ночью не вернулся домой — возможно, попал в руки разбойников; другого видели пробирающимся тайком по Линтгассе, при этом он бормотал страшные проклятия; третий якобы упал в Рейн, а потом его труп выловили ниже по течению.
Конечно, все знали, что лишь половина того, о чем судачили и во весь голос, и шепотом, соответствует действительности. И тем не менее каждый что-то видел, слышал, чуял нюхом или печенкой.
С тех пор как папа Урбан VI пошел навстречу городу Кёльну, пожелавшему открыть университет, появилась новая тема: факультет. Собственно говоря, об этом никто ничего толком не знал, кроме того, что там дают знания и прилежно их получают. Конечно, в церковных школах и при монастырях тоже учатся, но ведь университет — это совсем другое. Представлялось, что он состоит из огромного скопища ученых, спорящих о том, сколько ангелов может поместиться на шпиле колокольни и не упасть оттуда. Городские советники любили факультет, потому что он пополнял казну и составлял предмет их гордости, но кёльнским бюргерам от господ студентов было ни жарко ни холодно. Уже довольно скоро над факультетом, коллегиумами и схолариумами витали самые диковинные слухи. Одни утверждали, что там якобы делаются попытки доказать существование Бога, хотя любому, будь то мужчина или женщина, совершенно ясно, что это не нуждается ни в каких доказательствах. Другие уверяли, что там лишь неверующие, которые используют сие заведение исключительно для сокрытия своего истинного безбожия. И все-таки за факультет ратовал сам Папа. А это, в свою очередь, вызывало новые пересуды. Может быть, господа философы стараются доказать наличие Бога именно потому, что его вообще нет?
При этом каждый житель Кёльна со всем тщанием оберегал свою собственную тайну и мелкую, не заслуживающую особого внимания, и такую, что способна сыграть роль фатума, если ее выставить на всеобщее обозрение. За каждым фасадом сокрыт был след дьявола, за каждой стеной — неправедная любовь, в каждой исповедальне — скопище измученных душ, которые освобождались от своих тайных грехов, перекладывая их на сердце священника, внимающего горьким словам.
Духовные пастыри были истинными мастерами своего дела, потому что они — хотя и могли всего лишь читать молитвы, перебирая четки, — тащили горы этих излияний домой и каждую тайну хранили как сокровище — правда, при этом пытались поскорее забыть, куда именно его положили. Ведь все эти секреты были отвратительны, подчас смешны, а подчас ужасны. Супруг, обманывающий свою жену и похаживающий к молоденькой служанке, — это так, мелочь. Безобидна и вдова, спутавшаяся с парнем лет на двадцать моложе и похотливо возомнившая, что наступила ее вторая весна. Гораздо более тяжким проступком считалась святотатствующая ересь, в которую по ошибке вдруг впадал беспорочный до того бюргер, сумевший все-таки потом вернуться на стезю добродетели. Весомым грехом были и деяния алхимика, который уверовал, что нашел Бога в вине, хотя каждому известно: в вине можно найти разве что истину.
Если все обстояло еще хуже, то у отцов-исповедников мертвели уши. Один человек до смерти избил своего друга. Добродетельные жены признавались в неутолимости своих желаний, почтенные мужи не скрывали своих плотских развлечений, — священник призывал и тех и других раскаяться.
Вечером он шел домой, сгибаясь под тяжестью ноши. А на город опускалась мгла, сулившая хоть малую толику мира и покоя. Но видимость была обманчива. С наступлением ночи люди совершали еще более злые поступки. Им казалось, что в колеблющемся свете факелов они незаметны: просто тени, перебегающие от одного темного угла к другому. Большинство убийств совершалось во мраке, точно так же, как и большинство супружеских измен, — все, что нужно свершать тайно и скрытно, осуществлялось под покровом ночи и тумана. Ночь была хранительницей тайн и забирала их с собой в могилу. А утро делало вид, что ничего не знает.
