И тогда не исключено, что любой прогресс в нашей жизни — всего лишь побочный результат нашего подлинного продвижения по жизненному пути; и мы ни к чему не приближаемся, по сути дела, мы только отдаляемся от исходной точки. Жизнь — это не путешествие куда-то, это бегство от того, что нам не нравится, и, старея, мы стремимся по возможности увеличить расстояние между нами и «ним». И это «нечто», это «оно», как я думаю, суть страх. То, что больше всего нас пугало, когда мы были маленькими.
Становясь старше, мы многое узнаем и перестаем бояться. Взросление — это просто наша попытка преодолеть страхи наивного разума, спрятаться от детских ужасов.
Как поэтически сказано Шекспиром в отрывке из «Цимбелина», только смерть освобождает нас от жизни в страхе Надгробные плиты тому свидетельство: только когда мы умираем, можем мы действительно «покоиться в мире», и ничто нас больше не тревожит и не пугает. И когда мы смотрим на мертвое тело умудренного жизнью близкого человека, что рано или поздно ждет каждого из нас, и задумываемся, как же это — все уроки жизни, вся его мудрость в конце концов не привели его ни к чему, лишь обратили опять в «прах и пепел»[19], мы можем решить, что жизнь, в сущности, лишена смысла. Но все его достижения, его мудрость, интеллектуальные запросы и изыскания — это свидетельство его прогресса, признаки того, как далеко он ушел от своего страха, превратившись из беззащитного испуганного ребенка в цивилизованного, просвещенного и неустрашимого взрослого.
Может показаться, что страх в нашей жизни — достаточно негативная побудительная сила. Мы инстинктивно сопротивляемся подобным истинам. Мы ни за что не согласимся признать, что значение наше может быть хоть сколько-нибудь ниже того уровня, который мы для себя определили. Мы предпочитаем быть охотниками, а не добычей, и все же, как будет показано далее, «негативная мотивация» суть один из главных изъянов человеческого бытия.
Возможно, преодоление страха — уже само по себе цель, то, к чему мы и стремимся, но если страх все же остается первопричиной, отправной точкой, то наши попытки справиться с ним суть не позитивный акт, а защитная реакция. А ведь страх невозможно преодолеть, мы только глубже загоняем его в подполье; это доказывает пример миллионеров, которых страх нищеты мучает еще долгое время после того, как они гарантируют себе высокие прибыли, или политиков, которых страх бессилия мучает долгое время после того, как они станут отцами нации.
Как мне представляется, это признак могущества и вирулентности любви — то, что страх лишиться ее стал для человечества одним из самых сильных. Сегодня у нас есть собственные астролябии, гораздо более дорогостоящие, нежели раритет в библиотеке Скоун-колледжа: сегодняшние инструменты — это масс-медиа, они чертят для нас орбиты нашей новой солнечной системы с помощью золотых кругов общества, наших подлинных идолов страха, наших звезд, наших суперзвезд. Эти боги в кино и на эстраде, на телевидении и в книгах клянчат, чтобы мы их любили. Ими-то и правит страх, заметный для всех нас, страх признаться себе, как мы, в сущности, одиноки, ужас не быть любимым.
МИРАНДА ОТКРЫЛА ГЛАЗА И ПОСМОТРЕЛА НА ЧАСЫ. Восемь пятнадцать. Она опаздывает. Упорно заставляя каждую мышцу пробудиться к жизни, выползла из-под одеяла, поднялась и привалилась к выдвижным ящикам. Вытащила поблекшие голубенькие трусики и черный лифчик, когда-то кружевной, но сейчас больше похожий на украшенный бахромой предмет, в каких исполняют танец живота. Когда-то, в незапамятные времена, она купила его, чтобы сделать самой себе подарок, но мечту и красоту давно вытеснила голая функциональность, и теперь она надевала и застегивала его так же машинально, как шофер — ремень безопасности. Снова усевшись на кровать, напялила скатанные колготки и начала искать свою рабочую юбку. Заглянула под стул, не поленилась даже залезть под кровать. Отбросила одеяло. Юбки нигде не было. И тогда Миранда вспомнила, что она вчера осталась в вагоне метро.
— Гадство, — вслух сказала она. — Вот же гадство.
Достала свое одинокое платье и натянула его через голову. Вытащив из ящика самый широкий пояс, надела его на талию и взяла блузку. Расправив на боках блузку, аккуратно скатала ее полы и подоткнула их за пояс, так что казалось, если не присматриваться вблизи, будто бы блузка заправлена в юбку. Отлично, подумала Миранда, глядясь в зеркало. Отлично.
