Хищник полностью

— Хм… а ведь действительно! Но отчего бы не совместить, как считаешь?

— В каком порядке?

— В произвольном, — пожал плечами Сам. — Бросим монетку, или вот девушку спросим?

— Девушке скоро полтинник стукнет! — не удержалась Дарья.

— Я в курсе, — поправил фуражку Кормчий. — Но вопрос не в этом.

— Кто такая Сибилла? — спросила тогда обиженная тоном Кормчего Дарья.

— Сибилла Иерусалимская, — усмехнулась Грета. — Ты разве не знаешь этой истории?

— А я думал, речь о Сибилле Армянской… — Сам успел достать сигарету и теперь как раз прикуривал.

— Сибилла Иерусалимская — королева Иерусалима, ведь так? — Дарья не интересовалась историей специально, но кое-что все-таки знала. Помнила из прочитанного по случаю, услышанного между делом, да и в университете, в Гёттингене, взяла, помнится, курс или два.

— Так, — кивнул Главный Кормчий и пыхнул зажатой в углу рта сигаретой. — А Сибилла Армянская жила в тринадцатом веке и являлась принцессой Киликии.

— Господи, помилуй! Что за бредовые идеи! — покачала головой Грета.

— И то верно, — согласился Сам. — Сады Сибиллы — это сады, созданные Незнакомкой, — он вздохнул, и мгновение смотрел куда-то за окно.

— У нас в коммуне, — сказал, возвращаясь, наконец, к начатому, — осуществляется принцип невмешательства. Это один из наших основных, я бы сказал, фундаментальных законов. До тех пор, пока это не вступает в противоречие со свободой жить, как вздумается всех остальных, каждый волен быть тем, чем желает, и так, как ему или ей этого хочется. Кто-то из наших дам… — он словно бы запнулся, но сразу же продолжил, переведя взгляд на Дарью, — время от времени принимает образ Незнакомки. Появляется инкогнито, не вступая ни с кем в контакт, и не показывая лица. Она создала однажды эти чудесные сады, затмевающие, как мне кажется, своей роскошью даже сады Семирамиды…

— Бывали в Ниневии? — удивилась Дарья.

— Три тысячи лет назад? — пыхнул дымом Сам. — Вряд ли! Я бы запомнил. Но сады, построенные Незнакомкой…

— Ты назвал их садами Сибиллы, — закончила за него Грета. — Почему, кстати?

— Кажется был повод, — снова вздохнул Сам, — но, увы, я уже не помню, какой.

— А кто такой Ватель? — Спросила тогда Дарья.

— О! — рассмеялась Грета. — Его мы оставим на закуску. Он угостит нас пирожными! Ты любишь пирожные, Дарья?

— Пирожные? — То, как Грета ломала разговор, могло обескуражить любого. — Да, наверное…

— Вот и чудно! Ватель — третий!

Корабль — а это все-таки был эфирный корабль, а не что-нибудь другое, — оказался поистине огромным.

«Левиафан!» — у Дарьи просто другого слова не нашлось, и напрасно. Левиафаном звался алеманский линейный крейсер, имевший всего каких-то двести пятьдесят саженей от «форштевня до ахтерштевня», вернее, от оконечности тарана до края заднего плавника, да и «от клотика до киля» — от края вертикального плавника до килевой батареи — всего ничего — восемьдесят саженей по прямой. А «Лорелей»… Ну, что сказать! Господин Главный Кормчий отчего-то затруднялся назвать точные размеры судна. Возможно, просто не хотел, хотя и пытался объяснить «необъяснимое», ссылаясь на переменность параметров. Тем не менее, кое-какие цифры все-таки озвучил. Сказал, что «Левиафан» — Дарья привела параметры крейсера по памяти — легко поместится во Втором доке, и тут же показал Дарье этот самый «второй Грузовой». Тот док, в котором несколько дней назад «приземлили» Дарьину виверну оказался Первым Пассажирским и был, как минимум, в два раза меньше.

«Циклопическое сооружение!»

Второй док, и в самом деле, производил сильное впечатление, но Сады Сибиллы оказались еще более впечатляющими. Семь квадратных верст феерических — буквально райских, словно попала по случаю в какую-нибудь Ирию, — садов, раскинувшихся в три яруса на террасах, вырубленных в горных склонах, с прудами и ручьями, озерами и водопадами, мраморными постройками, — беседками и башнями — лестницами и обзорными площадками, с которых открывались чарующие виды на невероятные пейзажи, взятые, как тут же выяснилось, с доброго десятка планет. У Дарьи голова кружилась от всего этого великолепия и богатства, но еще больше от понимания того, какая невероятная и уж точно нечеловеческая мощь скрывается за всеми этими чудесами.