Вагончик был уютно обставлен. Как где-нибудь в большом городе в рабочем общежитии: аккуратно застеленные кровати, шкаф, стол со стульями. По стенам развешаны портреты киноартистов. Артисток было больше – понятное дело, жили ребята. И еще висело несколько гитар, словно здесь размещался небольшой ансамбль.
Только они вошли в вагончик, как он стал наполняться бородатыми парнями в жестких от раствора робах. Лица у всех усталые, перепачканные, но хмурых не было.
Раймонд представил товарищей гостю. Ивана Жигайлова среди них не было. Лишь Боря Рогов – загорелый крепыш – был из тех, кто посетил вместе со Скуенеком заповедник.
Наверное, предложение депутата, как отрекомендовался Арсений Николаевич, прозвучало для ребят несколько официально. Но как только он заговорил с Раймондом и Борисом об их путешествии по Амуру, который сам несколько раз проплыл от верховья до устья, холодок официальности постепенно исчез. Гостя слушали с удовольствием. Умытые и переодетые, строители превратились в молодых, симпатичных, веселых парней. Предложили чаю, от которого Арсений Николаевич не отказался.
За электрическим самоваром продолжилось: «А помните остров Лохматый?», «А столбы, где Невельской[11] выбил дату – «1850 год»?»… «А перекат Зеленый Крест?»…
– А вы знаете, почему крест над перекатом красного цвета, хотя и зовется «зеленым»? – спросил Резвых у Скуенека и Рогова.
– Нет,– ответил Борис.
– Мы и сами много думали, интересовались,– сказал Раймонд.– Но никто не мог толком объяснить Да и откуда сам крест взялся, тоже не знают…
Дело в том, что в верховьях Амура есть перекат, который очень не любят речники: того и гляди сядешь на мель. Вот над ним и высится утес с крестом красного цвета. И Арсений Николаевич рассказал то ли быль, то ли легенду, что этот крест поставил в давние времена заблудившийся в тайге охотник. Отчаявшись выйти к людям, он увидел с этого утеса Амур. В знак своего чудесного спасения охотник соорудил деревянный крест, который потом кто-то покрасил зеленой краской. Это стало служить ориентиром для моряков.
Но превращение его в красный произошло уже в наше время, и это была не легенда. Один из капитанов, вынужденный в непогоду укрыться под утесом, залез на гору и увидел, что зеленая краска на кресте облезла. Опасаясь, чтобы тот не сгнил, капитан решил его покрасить. А на судне нашелся только сурик…
– А что? – задорно подмигнул Арсению Николаевичу Борис Рогов.– Вступайте в наш клуб… Чем это не вступительный взнос? – подтолкнул он Раймонда.
– Сойдет,– кивнул Скуенек.– Интересные сведения. Это не птичьи гнезда…
И он рассказал Резвых, что один из строителей хотел стать «любомудром», а в качестве вступительного взноса предъявил коллекцию птичьих гнезд – свое хобби. Все члены клуба возмутились: вредительство какое-то! Но парень доказывал, что гнезда старые, птицы их давно покинули и никакого, мол, ущерба он природе не нанес. Кто-то поддержал его. Вот Скуенек и хотел, чтобы Меженцев разрешил их спор. Потому что для биологов-«любомудров» научные труды Меженцева были непререкаемым авторитетом. И вообще, Раймонд давно мечтал познакомиться с Алексеем Варфоломеевичем.
Ребята поинтересовались у Резвых, почему он приехал именно к ним, на мостопоезд. Резвых ответил, что когда услышал от Гая о туристах с БАМа, то решил нанести ответный визит.
– Сердитый человек ваш директор,– покачал головой Скуенек, произнося гласные твердо, по-латышски.
Он рассказал, как неприветливо встретили их в Кедровом. Чтобы как-то реабилитировать Федора Лукича, Арсений Николаевич сказал ребятам, что директор был очень занят…
А потом ребята вспомнили, что встретили человека с собакой-лайкой, который охотился на территории заповедника. Они решили проявить бдительность. А браконьер в кавычках оказался ученым. Из Москвы. Показал им лицензию на отстрел.
Арсений Николаевич, посмеиваясь вместе с ребятами над тем, как они опростоволосились, про себя отмстил: речь шла об Авдонине.
– Ружье у него – атас! – сказал Раймонд.
– А что это такое «атас»? – спросил Резвых.
– Вот такой карабинчик! – Рогов показал сжатую в кулак руку с поднятым большим пальцем.
А дальше?… Дальше Арсений Николаевич слушал ребят, боясь пропустить хоть слово.
Ружье Авдонина, его прекрасный «зауэр», просто зачаровало Ивана Жигайлова. Того самого Жана из Парижа, с мушкетерской бородкой. Он предлагал Авдонину любые деньги. Эдгар Евгеньевич, конечно, не согласился продать ружье.
Жигайлов как раз ехал домой, в свое село Париж, на свадьбу брата. Уж больно хотелось ему привезти такой подарок, чтобы все ахнули. Ружье, которое он купил и таскал с собой все путешествие, было ординарным, таким не удивишь.
Сначала ребята думали проститься с Иваном в Шамаюне: там Жигайлов должен был сесть на вертолет. Но когда они добрались до центральной усадьбы заповедника, Жигайлов решил остаться, чтобы все-таки уговорить Авдонина продать «зауэр».
Нашел ли Жигайлов московского ученого, говорил ли с ним, Скуенек и Рогов не знали…
