– По фамилии он не представлялся,– развел руками задержанный.– Понимаете,– зашептал Флейта доверительно,– мне позарез нужно было окончание романса…
– О Тамаре, что лежит в тюремной больнице? – подсказала следователь.
– Проникновенная поэма!… Бугор требует бутылку. А где я ее возьму?… Я выстрелил, он упал. Подхожу. Рядом ружье, мешок…
Флейта замолчал.
– Продолжайте, продолжайте,– попросила Дагурова, боясь, что он больше ничего не скажет.
– Я засунул руку в мешок… Мягкое!… Шкурки… Я взял две… А Бугор меня…– Флейта ударил себя по щеке.– Жуткое воспитание! О темпора, о морес![12]
Видя, что его мысль отклоняется, Ольга Арчиловна сказала:
– Значит, вы взяли шкурки. Дальше?
– Ах, да, да,– спохватился Флейта.– Потом я полез, пардон, в карман…– Он смутился. Но только на секунду.– На нем была куртка, такая, с капюшоном. И бумажник. Хорошая кожа. Настоящая лайка. Или шагрень… Помните у Бальзака? Совершенно прелестная повесть.– Допрашиваемый на мгновение закрыл глаза, а когда открыл, доверительно произнес: – Вы знаете, там было столько денег! И все новенькие! А бумажник я бросил. И ружье… Ну зачем оно мне, скажите на милость?
Флейта начал смеяться, затем внезапно умолк, закинул ногу на ногу и положил на колено грязную руку, словно сидел в приятном обществе и вел светскую беседу.
Следователь ждала продолжения, но допрашиваемый вдруг близоруко огляделся вокруг и удовлетворенно произнес:
– А у вас хорошо.– Флейта вскочил с табуретки и стал низко кланяться.
«Неужели розыгрыш? – подумала Ольга Арчиловна.– Или так грубо симулирует душевное заболевание?»
– У вас все? – спросила она.
– Деньги я отдал, поверьте.– Он приложил обе руки к груди.– И шкурки тоже. У нас так принято…
– Ну ладно,– вздохнула Ольга Арчиловна.– Придется задавать вам уточняющие вопросы… Из какого ружья вы стреляли?
Флейта удивленно пожал плечами, словно поражаясь нелепости заданного вопроса:
– Из того самого!
– Не понимаю,– резко сказала Дагурова.
– Ну, такое длинное, красивое… Что лежало рядом с покойником… И вещмешок… А в куртке – бумажник…
Ольга Арчиловна покачала головой:
– Вы говорите, что стреляли из него, а оно, оказывается, лежало рядом с убитым. Не вяжется.
– Да? – беспомощно посмотрел на нее Флейта. И вдруг запричитал: – Голова моя! Моя голова!…
И как ни билась Дагурова, вопрос с ружьем так и не прояснился. Не помнил задержанный и того, сколько сделал выстрелов.
Дальнейшие его показания стали еще более путанными. С какой целью он совершил убийство, задержанный сказать не мог. Почему он взял с места происшествия ружье, деньги и две шкурки, но оставил вещмешок – тоже. Насчет часов – «сейко» – Флейта сказал, что не заметил их. А уж когда Дагурова стала выяснять время убийства, задержанный вовсе растерялся: не мог вспомнить, был ли вечер или утро…
– Вы знали убитого? – продолжала допрос Дагурова.
– Нет, никогда не видел,– твердо ответил Флейта.
– А как вы очутились в распадке?
Этот грязный, опустившийся человек вдруг преобразился. В его глазах появились умиление и нежность.
– Вы знаете, иногда так хочется молочка,– произнес он как ребенок.– Теплого, парного… Мама давала, когда я был маленьким.
И все это так не вязалось с тем, о чем только что шла речь,– о выстрелах, об убийстве и покойнике…
– Так вы к кому шли? – терпеливо спрашивала Дагурова.
– К матушке! – Флейта скрестил руки на груди.– Божеский человек! – Он так разволновался, что на его глазах выступили слезы.– Она хорошая, такая добрая и ласковая…
– Кто?
– Аделина,– ответил задержанный.
И дальше он сбивчиво и туманно рассказал о том, что уже частично Дагурова знала от капитана Резвых: как пас у Кучумовой корову, как она кормила его, штопала одежду. Но его нашла Чекулаева, подруга по «копне», и вернула под тяжелую власть Бугра-Толстоухова…
– Так вы виделись в тот день с Аделиной? – спросила Дагурова и уточнила: – Я имею в виду воскресенье, когда произошло убийство…
– Нет, не видел… Говорю же вам, я шел к ней…
И старик неожиданно расплакался по-настоящему, по-детски всхлипывая и повторяя: «Аделина мне этого никогда не простит».
Но Ольга Арчиловна так и не добилась, что он имеет в виду, какую вину чувствует перед Кучумовой. Дагурова решила закончить этот несуразный допрос. И попросила Флейту подписать протокол. Он взял дрожащими руками шариковую ручку.
– Пожалуйста, разборчиво,– попросила Ольга Арчиловна осторожно, все еще надеясь, что подпись задержанного, возможно, даст какой-нибудь ключ для будущей почерковедческой экспертизы.
Но из-под авторучки бича выходили лишь волнистые линии.
Следователь вызвала конвоира. Флейту увели. А Ольга Арчиловна все еще продолжала сидеть в комнате, где только что провела трудный, утомительный допрос. И непонятный по своим результатам.
