— У кого это обнаружили? — спросила Ольга Арчиловна.
— У Флейты, — ответил Сергеев. — Еще, товарищ Дагурова, дружки Толстоухова уверяют, что на рукаве рубашки Флейты видели утром кровь…
— А вот самое веское доказательство, — перегнулся через стол молчавший во время доклада своего заместитель Иргынов и протянул Дагуровой снимок отпечатка пальца. — В нашей лаборатории сделали. А вот то, что оставляли нам вы. — И он дал ей другой снимок — отпечаток пальца неизвестного, обнаруженный на «зауэре» Авдонина.
Они были идентичны.
— Флейта, — коротко сказал начальник РОВДа.
Дагурова растерянно оглянулась. И, как ей показалось, улыбнулась.
«Господи, неужели раскрылось?» — обрадованно подумала она, в то же время понимая, что надо еще много сделать и проверить, прежде чем это ошеломительное событие стало бы до конца очевидным и непреложным…,
И сразу же возникла масса вопросов. Откуда Флейта взял карабин, из которого он стрелял в Авдонина? Куда его потом дел? С какой целью был убит Эдгар Евгеньевич и при каких обстоятельствах произошло убийство? Знал ли он Авдонина до того злополучного воскресного вечера?
На эти вопросы ни Сергеев, ни Иргынов ответить не могли: слишком мало было времени для детального допроса. Единственное, что они сообщили, — Флейта сознался в преступлении. А куда дел орудие убийства, не помнит. Так же, как и где его взял…
Что касается капитана Резвых, то он сообщил, что знает этого старика. Во всяком случае, в лицо. Одно время его приютила Аделина. Он даже пас ее корову…
— Что же вы раньше ничего не говорили о Флейте? — удивилась следователь.
— Даже в голову не приходило, — признался участковый инспектор. — Он в Турунгайше не появлялся, поди, уже с месяц…
Дагурова тут же приступила к допросам задержанных. Начала она с Толстоухова. Бугор — среднего роста, крепко сбитый, с цепкими, злыми глазками на почти безбровом лице — пересыпал свою речь словечками воровского жаргона.
Об убийстве он даже говорить боялся — так был напуган, что его привяжут к этому «Хрустеть (то есть воровать) хрустел. Но чтобы пойти на мокруху (убийство) — ни в жизнь», — клялся Толстоухов.
То, что утром 28 июля, на следующий день после убийства Авдонина, у Флейты оказались деньги, и немалые, его удивило. Из тех трехсот рублей две бумажки по пятьдесят рублей он взял себе, а остальные прокутили. Тогда пошли в ход и шкурки… В подтверждение своих слов Бугор достал сто рублей — две купюры по полсотни — и передал следователю
Никакой винтовки у Флейты Бугор не видел. Ни до воскресенья, ни после.
Затем Ольга Арчиловна допросила Чекулаеву. Это была опустившаяся женщина. Выглядела старухой, хотя ей не было еще и сорока. Тяжелые мешки под глазами, морщинистое, одутловатое лицо.
Чекулаева начала с того, что с чувством прочла стихи. Как уверяла — свои…
— Это вы о ком написали? — спросила Дагурова.
— О себе. — Для убедительности Чекулаева ткнула себя пальцем в грудь. — Пила я раньше, — презрительно скривившись, произнесла она.
Заметив на себе подозрительный взгляд следователя, она вдруг сердито заявила:
— Что вы на меня так смотрите? Да, Чекулаева когда-то злоупотребляла. Но теперь я исправилась! У кого хотите спросите! Встала на трезвый путь!..
— Почему вы злоупотребляли? — спросила Дагурова. — Несчастье какое-нибудь случилось?
Чекулаева охотно рассказала, что у нее была хорошая семья, прекрасная работа, а вот детей бог не послал. Муж бросил ее. С того, мол, и начала прикладываться к бутылке…
Ольга Арчиловна выслушала ее исповедь (мало, однако, поверив, что эта женщина действительно решила покончить с пьянством) и поинтересовалась, не она ли дала Флейте блатные стихи. Чекулаева очень обиделась. Она человек интеллигентный (пускай и бывший), и блатное творчество ей претит. Ведь как-никак была бухгалтером. Что же касается этих стишков — их поставлял Флейте Бугор. И вообще, у Флейты странное пристрастие к воровской лирике. Плачет от нее. Толстоухов за каждый стишок берет с него магарыч.
