– Давай я опишу декорации, отморозок. Гуру с Уолл-стрит допрошен по поводу смерти его лучшего друга. – Он помолчал, чтобы заручиться моим вниманием. – Вот тут и начинается самое интересное. – Он провернул головой для драматического эффекта. – Не привела ли к убийству встреча любовников? Уйма вопросов касательно поведения этого брокера с чарующей, притягательной вдовой.
– Трудновато не трахнуть, – едко докинул Маммерт.
– Когда доходит до инсинуаций, – продолжал Фитцсиммонс, – «Нью-Йорк пост» срывает лавину дерьма. В Бостоне такое не проскочило бы. – Зевнув, он полюбовался своими ногтями. – Даже гарвардца можно соблазнить деньгами.
– И шикарной попкой, – добавил Маммерт.
– Интересно, что подумают ваши клиенты, – неискренне вздохнул Фитцсиммонс.
– Ваши клиенты, – эхом отозвался Маммерт.
Вот и приехали.
– Почему бы вам не набрать в рот свежезаваренного и помолчать в гребаную тряпочку? – огрызнулся я на офицера с хорьковой физиономией.
– Ну-ну, – то ли успокоительно, то ли насмешливо произнес Фитцсиммонс. А может, и то, и другое сразу.
Маммерт тоже хотел было сказать «ну-ну», но вовремя одумался, увянув под моим пронзительным взглядом.
– Знаете, – сказал Фитцсиммонс, – бьюсь об заклад, «Нью-Йорк пост» читают и в Номе, штат Аляска.
– Все новости, годные для публикации, – добавил Маммерт.
– Не та газета. И я не ваш субъект.
– Интересно, как на это посмотрят эскимосы, – не согласился крупный полицейский. – Утренняя газета, несколько поленьев в печи, рассказы о скандалах с дальних подступов Уолл-стрит. Фондовый брокер, отказавшийся содействовать полиции. Материал поинтереснее, чем гонять на собаках весь день.
– Ладно, ладно. Понял.
– Я знал, что вы примете мою точку зрения, – заявил Фитцсиммонс. – Давайте вернемся к началу. Давно ли вы знакомы с Сэм и Чарли Келеменом? Что вам известно об их браке? Когда вы впервые заподозрили схему Понци? Знала ли о ней Сэм Келемен? – И так далее.
– Ваш интерес ко мне совершенно лишен оснований, – протестовал я не раз и не два. – Когда Чарли погибал, меня видели пятьсот человек. Почему бы вам не заняться людьми, вкладывавшими деньги в фонд фондов Чарли?
– Предоставь сыск нам, гарвардский парень.
Ненавижу это прозвище.
Спустя три часа от начала полицейского допроса я вышел через парадное крыльцо отделения полиции на 54-й стрит, чувствуя себя как звезда фильма Альфреда Хичкока – несправедливо обвиненный невиновный. Мобильник сообщал, что в голосовой почте скопилось 23 сообщения.
Бессмысленно петляя по улицам Уэст-Сайда с головой, заполненной туманом апатии, я направлялся к своим апартаментам. Улицы сливались перед глазами в какое-то размытое пятно, пока я не миновал «Звезду Бомбея» – индийский ресторан на 8-й. Перед ним устроили пикет трое или четверо членов профсоюза с транспарантами и всем причитающимся. Они хрипло скандировали: «“Бомбей” – нет плохей».
Один из них сунул мне в руку желтую листовку и повторил:
– «Бомбей» – нет плохей, брат.
На листовке был изображен человек в тюрбане – предположительно, владелец – безобразный и суровый. Его фото окружали карикатурные крысы. Ниже профсоюз перечислял претензии.
У всех свои заморочки.
Мое внимание переключилось на Клиффа Халека. Мы говорили почти каждый день. Наша работа требовала постоянного общения из-за дел, которые я генерировал для его команды: – коллары с нулевой ценой, предоплаченные форварды и все прочие хеджи на большие пакеты ценных бумаг. Клифф – мужик занятой, весьма востребованный консультантами ОФЛ. Сколько времени пройдет, прежде чем нам больше не о чем будет поговорить? Наша дружба потихоньку сойдет на нет.
Опять же Энни. В последнее время она вертелась в моих мыслях. Ее рассказы, ее облик – я начал поддаваться на ее по-детски непосредственное обаяние. Как только я стану в СКК статистикой, просто очередным брокером, который пришел и ушел, много ли времени потребуется Энни, чтобы забыть меня?
А как насчет Попрыгунчика Джей-Джея, Фрэнка Курца и Радио Рея? Как насчет этих объедков, прованивающих наши этажи и гниющих в наших мусорных корзинах после ленча? Продолжая путь на север, я раздумывал о самой сокрушительной утрате из всех. На своей работе я командовал не людьми, а идеями. Теперь же стало нечем заполнить тайники моего сознания, нечем помешать зацикливанию на Эвелин и Финн. Мой островок шел на дно быстрее Атлантиды.
И под стихающее вдали скандирование «“Бомбей” – нет плохей» я понял чувства профсоюза.
Когда я вернулся в покой кондоминиума, подальше от угла 54-й и Абу-Грейб{107}, напутствие Фитцсиммонса неотвязно вертелось в моем мозгу. «Не будьте отморозком и не пытайтесь уехать. Нам это не понравится». Смысл вполне доходчив.
Они считают, что я замаран.
А еще не стоило забывать о худшем образчике из арсенала Маммерта. «Промежности и соки, промежности и соки». Его рефрен рокотал у меня в голове, как скверный текст какой-нибудь британской рок-группы. Он смотрел слишком много полицейских сериалов – тех, где оставшийся в живых супруг всегда виновен.
Сэм не имеет к смерти Чарли ни малейшего отношения.
