Выдавив крем для бритья на ладони, Кранч принялся намыливать мне лицо. Горячая пена согрела мне щеки, заставив физиономию раскраснеться. И все же мне было не очень-то уютно. От бритвы Кранча у меня мурашки бежали по коже, и страх мне внушала его прежняя карьера. Пока он шаркал клинком по прави́льному ремню, шелестящая о кожу сталь нашептывала мне: «Думай, что говоришь. Думай, что говоришь».
– Что же ты хочешь знать о Чарли? – наконец поинтересовался он.
Подгадать момент хуже Кранч не мог. Я еще ни разу не беседовал о гомосексуализме с геем, бывшим убийцей, помавающим бритвой у самого моего горла. И начинать именно сейчас – не самое удачное время.
– Не был…
– Не сглатывай, – перебил Кранч, – если не хочешь, чтобы твое адамово яблоко оказалось у тебя промеж ног.
– Извини.
– У меня огромный опыт, милаша. Понимаешь, о чем я?
Именно опыт-то меня и тревожил.
В глубине души я понимал, что беспокоиться не о чем. Свое жуткое ремесло Кранч поставил на прикол на Ближнем Востоке давным-давно. Закрыв глаза, я решил уповать на лучшее.
– Не был ли Чарли геем?
– Он был женат.
– Это не ответ на вопрос.
Последовала долгая неловкая пауза. Где-то на заднем плане стрекотали крабовидные существа. А я ждал.
– Некоторые впечатления он получил, – уклончиво сообщил Кранч.
– И что это должно означать?
– Чтобы мы приняли его в клуб, мальчик должен принести присягу. Понимаешь, о чем я?
– Быть может. – Правду говоря, я даже не догадывался, что Кранч имеет в виду. – А Сэм знала?
– У них имелись коллизии.
– Перестанешь ты говорить загадками?! Прямо доктор Фил{74} хренов.
Мой сердитый голос прошил миазмы салона. Статуи Свободы и ракообразные подозрительно воззрились на нас. Остальные стилисты прекратили лязгать ножницами и уставились в нашу сторону.
Я попытался разрядить напряженность, тяжело повисшую в духовитом воздухе тесного помещения:
– Прошу у всех прощения.
Отложив бритву, Кранч зашел к парикмахерскому креслу спереди. Пристально уставившись мне в глаза, он придвинул свое лицо к моему. Чересчур близко. То же самое вторжение в личное пространство, тот же метод запугивания, прежде так славно подействовавший на Скалли.
– Она знает, – лаконично шепнул он.
Я подался назад, вжавшись в кресло.
Он придвинулся еще ближе.
– На закате в коррале О.К.{75}, – уже ни капельки не манерный, а натянутый, как струна, Кранч держался по-заговорщицки, будто раскрывал некий потаенный, темный секрет.
Да так оно и было. Эти сведения встревожили меня. После ужина в «Живце» я спрашивал Сэм, не было ли у Чарли интрижки. Она ответила флиртом: «А где бы он нашел лучшую трахораму?» Внезапно ее ответ взбеленил меня.
И так же внезапно я расслабился. Предательство Чарли, понял я, смутило Сэм. Я заключил, что «впечатления» представляют собой некоторую разновидность предательства. Эта мысль нагнала на меня тоску. Я хотел верить в Чарли. Я хотел верить в Сэм. Они так много сделали для меня, друг для друга.
– От меня ты этого не слышал, – сказал Кранч, высматривая отбившиеся прядки, чтобы срезать их. Подравнял мне брови с пристальным вниманием к мельчайшим деталям, которое привело бы Эвелин в восторг. – Понимаешь, о чем я?
– Не тревожься. Я Шульц{76}.
– Кто?
– Толстый тип из «Героев Хогана». Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу.
– Ой, милаша, тебе надо выбираться в люди почаще. – Кранч поднес зеркало, чтобы я оценил стрижку. И поинтересовался: – Нравится?
– Блин, Кранч! Смотрится хорошо, – искренне признался я. – Надо наведываться к тебе почаще.
Сцепив руки на шее, он повел бедрами и нескромно похвалил себя:
– Я знаю.
– Еще одно{77}.
Склонившись вперед, Кранч во второй раз вторгся в мое воздушное пространство.
– Да? – игриво осведомился он.
Но вместо того чтобы отпрянуть, я подался еще чуть-чуть вперед, схватил его за руки – одну левой, другую правой. Этот жест огорошил Кранча, особенно то, как я впился в него взглядом. Близость – его оружие. Именно он использует драму как социальное оружие. Однако дрогнул как раз он.
– Кранч, будь любезен, перестань звать меня «милашей». Понимаешь, о чем я?
Несомненно, в этот момент я был полным пидором.
– Это? – с искренним удивлением спросил он. – Это и есть одна вещь?
– Нет. Мне может понадобиться твоя помощь в отношении Сэм. Я только пока не знаю, какая именно.
Кранч отпрянул, и я почувствовал его безразличие. Его реакция показалась мне странной, скорее озадачивавшей, чем манерной. Ведь Кранч был так добр к Сэм на кладбище «Вудлон»!
Неужели это враждебность?
– Ты еще собираешься навещать Сэм на этой неделе? – спросил я.
– Быть может. И только попробуй втянуть меня в неприятности с ней.
Ракообразные скоро сбросят свои панцири. Метаморфоза статуй Свободы пойдет своим путем. Меня подмывало подождать и поглядеть, что вылупится. Но вместо того я уплатил 175 долларов, предаваясь воспоминаниям о днях, когда стрижка обходилась в 5 долларов, и вышел на свежий воздух Нью-Йорка.
