Хищное утро (СИ) полностью

Я хочу домой, но мой дом — мёртвые камни, выстроенные на крыше родового склепа. Там знают меня сильной, там знают, зачем я нужна, там давно свели меня к одному ночному отражению. Там хорошо работать и плохо — всё остальное.

Да и что оно, это «остальное», и не примерещилось ли оно воспалённому сознанию?

Я так старалась. Я старалась ради них всех, ради мёртвых и ради живых. Если бы было нужно, я бы умерла ради них, это простая цена; жить ради них — куда как сложнее. Я всё ждала, что мне хоть кто-то скажет «спасибо». Но никто не скажет, нет, так же, как никто не благодарит големов; это никому не нужно, в этом нет никакого смысла.

Он всего лишь пустая функция, не так ли?

Неужели мои достойные предки действительно хотели продолжиться… так?

Хотелось заплакать, завыть, словно раненый зверь, и позволить быстрой воде унести моё горе к далёкому морю. Но слёз не было, и слов не было тоже.

Ты ведь переваришь всё это, Пенелопа. Ты проглотишь и это тоже. Ты соберёшь себе перед зеркалом достойное лицо, договоришься со своей кровью, и уже завтра ты снова будешь Старшей Бишиг, потому что это и есть всё, что тебя составляет.

Помогите мне хоть немного. Посмотрите на меня, заметьте меня. Протяните руку — чтобы было, за что хвататься; чтобы было, ради чего.

Я похлопала по карманам, достала кожаный чехол с зеркалами. Я знаю, для них делают иногда толстые жёсткие несессеры со множеством отсеков, и в кабинете у меня лежит тоже отдельный ящик с картотекой, но с собой я ношу только четыре.

«Ты должна справляться сама», заворчит бабушка. «Что из тебя вырастет, если я стану жалеть тебя по поводу и без?»

«Голос крови звучит в вас чётко, мастер Пенелопа», протянет по-островному законник, который научил меня знать Кодекс и отличать хорошее от плохого. «Как учат тексты, настоящая сила…»

«Извини, Бишиг. Я не могу сейчас, я не могу.»

Я усмехнулась криво, перелистнула вкладыш портмоне, — и задержалась пальцами на последнем, четвёртом зеркале.

У Ливи дома был, как всегда, возмутительный срач: детский горшок с заветренными какашками наследника Большого Рода Бишиг стоял на галошнице сверху, частично прикрытый цветастым шерстяным шарфом, а среди ботинок спрятался пластмассовый жёлтый утёнок на верёвочке, с колёсами вместо ног.

Сама сестрица паяла что-то за столом, — похоже, задание для вечерней школы, — а Марек бодро топал по комнате, вступая периодически в неравную битву со сложенной сушилкой для белья, которой жестокая мать перегородила дверной проём.

Артефакторику Ливи широким жестом смахнула в ящик. Грохнул чайник, заговорил синеватый огонёк горящего газа. Бабахнуло: целеустремлённый ребёнок рванул на себя сушилку с особенной силой, но хитрая система верёвок безжалостно вернула преграду на место.

Ливи с сомнением понюхала заварку, но всё-таки разлила её по кружкам. Тоненько засвистел чайник.

— Я невовремя? — неловко спросила я, обнимая огромную бульонную чашку с мутным невкусным чаем.

— А, — Ливи отмахнулась, — «вовремя» — это миф. Что случилось, котёнок?

Она звала меня так в детстве, совсем раннем, когда два года разницы ещё казались невероятно серьёзными. Большая и сильная, она кидала каштанами в мальчишек-двоедушников, которые не хотели со мной дружить.

И я рассказывала ей, как тогда, в полузабытом прошлом, которое уже не кажется реальным, — о том, что я почти поверила, что у меня тоже может что-нибудь быть, о том, что никому нельзя верить, и о том, что кровь во мне устала совсем, запуталась, размылась, ослабла и стала красной и человеческой.

А потом подняла на неё взгляд и сказала жалобно:

— Он меня не любит.

— Ох, Малая, — Ливи притянула меня к себе, чмокнула в макушку. — Такая ты у меня всё-таки ещё дурочка…

— Прости меня.

Вечер был угрюмый, мрачный, и дом душил меня стенами и избыточным жаром, текущим по артериям батарей; я пряталась в чёрном остове будущего сада, вслушивалась в говор ручья и с удивлением нашла у прудика, в стороне от дорожки, кованые садовые качели — и сидящего на них Ёши.

Наверное, он думал, что я искала его.

Может быть, и правда искала.

— Прости меня, — повторил Ёши, когда я неуверенно присела на краешек качелей.

— Спасибо, — сказала я тихо, — что рассказал мне сам.

Он хорошо здесь всё придумал: тёмная вода пруда казалась прозрачной, а крошечные нежные листики спускающихся к ней ветвей дышали жизнью. Скрытый от всяких взглядов уголок, уютный и тихий.

Ночью отсюда здорово будет смотреть на звёзды.

— Может быть, было бы лучше промолчать.

— И врать мне дальше?

Он пожал плечами:

— Это не совсем ложь.

— Кодекс, тридцать второй лист, девятая колонка.

Ёши усмехнулся криво, запрокинул голову в сереющее небо, помолчал. И я почти подумала уже, что он так и не скажет ничего, и что пришла я всё-таки зря, — когда он, прикрыв глаза, заговорил.