В самом конце апреля пришла скорбная весть: Магдалина Клардеспри умерла. Об этом Конклаву сообщила Жозефина, с привычно нейтральным, ровным лицом, — и мне казалось, что из всего Конклава расстроилось от силы три человека, а Мигель и вовсе как будто выдохнул с облегчением и одобрением. Но я не стала бы ручаться, что это не было плодом моей бурной фантазии и излишней мнительности.
— Она стала мне являться, — сказала Лира, когда мы закрылись с ней в моей гостиной пошептаться. — Оракул.
— Учит чему-то?
— Немного. Она сказала мне, что Роден будет жить, если ты его оправдаешь.
— Я?!
— Ты входишь в Конклав. Из пятнадцати Старших твой голос может быть…
Я потрясла головой:
— Лира, ты говоришь о невозможном. Я не могу судить иначе, чем по крови и по совести!
— Бишиг,
— Но ведь Оракул сказала, что только один из вас может…
— Я придумаю что-нибудь. Будущее переменчиво. И если оно будет хоть какое-нибудь…
Я не железная, у меня есть сердце, и оно болело от того, что она говорила. Мне не могло быть так страшно, как ей, — но от неё будто расходилась чёрным туманным кольцом эмоция такой силы, что ею сбивало с ног.
— Пообещай мне, Бишиг, — тяжело сказала Лира. — Пообещай мне!
Я обещала ей вспомнить о её просьбе, когда буду выносить решение, — это уже было куда больше, чем я должна была бы говорить. Лира смотрела на меня ожесточённо и зло, — так, будто готовилась за неправильный голос отдать меня саму морским чудовищам.
— Он убивал людей, — напомнил Ёши. Он лежал на разобранной кровати, заложив руки за голову, а я куталась в его халат; было раннее утро, которое мы провели в постели, и теперь для меня начинался день, а Ёши, наоборот, собирался наконец уснуть. — Он работал на чернокнижников.
— Он всё равно ничего не скажет, — тихо возразила я. — Какая разница, где именно он будет молчать? И неужели это я должна убить его за то, что…
Я утопила лицо в воротниках.
Халаты пропахли Ёши. Жёсткое шитьё царапало щёку, но я всё равно пряталась в тканях, в тепле и темноте, как будто какие-то тряпки могли продлить для меня беззаботную мягкую ночь, в которой не нужно было ничего решать.
— Иди сюда.
Он накрыл нас обоих одеялом.
Ёши пытался меня как-то убедить в том, что спальня — неподходящее место для того, чтобы обсуждать дела. В каких-то местах он портил меня и добился в этом серьёзных успехов: я безжалостно подняла ценник на нестандартных созданий, всерьёз подумывала о найме ещё одного подмастерья, а на фестивале Кораблей, когда мы смотрели с Ёши вместе масштабный речной парад, сгрызла огромное эскимо в шоколаде.
Но в каких-то других местах дурным влиянием была уже я. Так, Ёши всё-таки после долгих ворчаний взял на себя часть финансовых задач, заказал цветы для сада, а ещё — разговаривал со мной про работу, чернокнижников и деньги даже в ванне с солями.
Правда, иногда эти беседы сами собой превращались во что-то совсем другое.
Я вспоминала про Сонали и жалкий суррогат чувств всякий раз, когда видела шрам на его груди, и в какой-то момент эта мысль превратилась в повседневный фон, привычный и оттого почти неслышимый. Мы врастали друг к друга понемногу, привыкали, сближаясь; он слушал, как я пою, а я собирала его рисунки; он говорил о зыбкости и космосе, а я учила его составлять бумаги для получения сертификатов. И это было всё больше и больше похоже на настоящий брак, пусть без жаркой любви и безграничного доверия, но с уважением и принятием.
— Ты очень сильная, — сказал Ёши, касаясь чуткими пальцами шеи и гладя чувствительную линию, переходящую в ключицы. — Ты знаешь, как правильно.
— Да, — вздохнула я.
И, потеревшись носом о щетину, шепнула:
— Хороших снов.
И он отозвался в тон:
— Тихого утра.
День голосования настал неожиданно.
Я готовилась к нему, я ждала, переживала, взвешивала, и всё равно не верила до того самого момента, как не увидела перед дверями зала офицера Волчьей Службы.
Он был весь при параде: в тёмном мундире, с нашивками и орденом, с клинком в белых ножнах с золотом. Тележка с томами дела тоже была тут, а поверх папки с перечнем документов лежала ещё одна, красная, и из неё выглядывал бланк с водяными знаками.
Мигель сидел за столом, как будто всё это вовсе его не касалось. Жозефина накрасилась ярче обычного. Серхо пришёл с посохом: как председатель, он имел право не разоружаться при входе в Холл, но почти никогда этой привилегией не пользовался. Алико Пскери была бледна.
Я пересчитала ещё раз мысленно: пятнадцать Родов, шесть Северных, восемь Южных и Уарды. Только дурак станет искать в Конклаве истины: обычно все Южные, кроме Сендагилея, поддерживают Маркелава, а Сендагилея, в память о кровной вражде, голосуют против них; Северные держатся вместе.
Будет ли так же сегодня?
— Предлагается, — тихо зачитал Серхо, — признать Родена Маркелава нарушившим Кодекс, отлучить от Рода, изгнать с островов и передать представителям Волчьей Службы для установления справедливости. Прошу уважаемых Старших высказаться по существу предложения.