Поскольку она занята увлажнением, я поворачиваюсь к комоду, в котором обычно хранится человеческая одежда. Я открываю ящики с левой стороны, на которые, как я понимаю, обычно претендуют мужчины, состоящие в отношениях, и нахожу аккуратно сложенную мужскую одежду.
Все это пахнет ее покойной парой, Джоэлом. Я выбираю предметы одежды, обозначенные как трусы, или боксеры. А затем нахожу пижамные штаны.
— Что ты… — начинает спрашивать Бекки, но как-то странно замолкает.
Я поворачиваюсь, демонстрируя найденные вещи.
— Ты сказала, что я должен надеть это, верно?
Не сводя глаз с одежды в моей руке, она молча кивает.
Я кладу вещи на комод, закрываю ящики, которые открывал, и расстегиваю ремень.
Тишина за мной становится оглушительной. И пока я снимаю ремень с оружием и расстегиваю свои ковбойские чапсы, я открываю свои чувства и анализирую мозг Бекки.
Странно, но, хотя она не издает ни звука, ее разум в полном хаосе. Паника, страх, печаль, удивление.
Мне интересно, что я делаю такого, что удивляет ее.
Я снимаю ботинки, сбрасываю штаны и деловито проделываю то же самое с джинсами. Во время снятия этого последнего предмета одежды в области страха в мозгу Бекки происходит что-то странное. Она становится оранжевой, яркой, как пламя.
Без предупреждения свет в комнате, который она контролировала, гаснет, погружая все в темноту.
Я бросаю на нее озадаченный хмурый взгляд, которого она, очевидно, не видит. Любопытствуя, почему она ведет себя так странно, я быстро натягиваю боксеры и пижамные штаны. Покончив с этим, я подхожу к кровати, пальцы тянутся к пуговицам моей рубашки, и она реагирует — опускается на кровать и натягивает на себя каждый слой многочисленных покрывал.
— Так делает паук-волк, — рассеянно замечаю я, озадаченный ее поведением.
Активность в ее голове приходит в замешательство.
— Паук…? — восклицает она и начинает выбираться из кровати так быстро, как только может двигаться беременный человек. Но почти так же быстро активизируется область обработки слов, и ее движения замедляются. Ее слова, когда она говорит, тоже несколько замедлились. — Паук… делает… что?
Я жестикулирую, затем делаю паузу, испытывая что-то сродни разочарованию — возможно, раздражению, — вспоминая, что она не может меня видеть.
— Ты зарылась в кровать и закуталась в несколько слоев одеяла. Есть паук, который был случайно завезен на планету Траксия — считается, что яйца или паучата зацепились за личные вещи людей, когда они прибыли сюда, — и оба пола пауков этого неместного вида охотятся на свою добычу, строя ловушки и прячась за ними. Твоя скрытная попытка создать барьер из одеял напомнила мне движения этого вида, когда они готовятся к прыжку на добычу.
Пока говорю, я наблюдаю за ее мыслями. Сначала загораются области замешательства, затем интерес и вовлеченность, за которыми следует неверие, и в чем я отчасти уверен, так это в ужасе.
— Я не собираюсь нападать на тебя!
— Ты испытываешь огромное количество эмоций, — замечаю я. — Каждую из существующих. Это, должно быть, утомительно.
Она замолкает, и, как ни странно, мне кажется, я улавливаю витающее в воздухе ожидание. Как будто она ждет, что я буду действовать в соответствии с моим заявлением.
— Говоря об усталости, думаю, я тоже ее чувствую. Я замечаю, что мне надоело анализировать — или пытаться анализировать — твои реакции и активность мозга. Поэтому я с нетерпением жду возможности сделать то, что люди делают в кроватях.
Она отшатывается от меня, и я хмуро смотрю на нее в темноте, откидывая ближайшую ко мне часть одеяла, что имеет непреднамеренный побочный эффект высвобождения большего количества рецепторов запаха ее недавно умершего партнера. Странно чувствовать запах другого самца, когда я ложусь спать. На самом деле, чувствовать запах самки тоже странно. Мой вид, как правило, держит здоровую дистанцию друг от друга, если только мы не стремимся быть старомодными и заводить пару.
— Спокойной ночи, — вежливо говорю я.
Она перестает дышать, когда я устраиваюсь в кровати, накрываю одеялом свои кибернетические ноги и в целом привыкаю к странному присутствию сверхактивного мозга в такой непосредственной близости. Я ложусь на спину, кладу голову на подушку и закрываю глаза.
Ее биокаркас настолько ярко светится рядом со мной, что я с таким же успехом могу смотреть на солнце широко раскрытыми глазами.
Нахмурившись, я открываю глаза и смотрю на нее.
— Почему твой мозг выбрасывает химические вещества страха в организм?
Она смотрит на меня с выражением, похожим на замешательство.
— Что?
Я приподнимаюсь на локте и могу только предположить, что она, должно быть, чувствует движение на матрасе, поскольку у нее, вероятно, мало визуальных подсказок — и все же она отползает от меня подальше, содержимое ее мозга вспыхивает. Мои глаза сканируют все ее тело, и я вижу, как ее рука сжимает раздутый живот, в котором находится ее головастик.
— У тебя болит живот? — спрашиваю я.
Она громко сглатывает, и после того, как я задаю вопрос, странно долгое время проходит в тишине, как будто ей приходится обдумывать свой ответ.
