Анастасия молчала. Мальчик отошел от них и стоял возле порушенной дождями клумбы, и видно было, что ни присесть ему, ни побегать в своем одеянии невозможно.
— Я серьезно болен, Анастасия Гавриловна, я перенес уникальную, наисложнейшую, не только для своего возраста, операцию. Вы думаете, о чем говорите? Как это понимать — «отцом родным»?
Анастасия еще ниже склонила голову, но он видел, что это не раскаяние за свои необдуманные слова, она молила его о помощи.
— Вы же не вечно будете по больницам и санаториям, — она глядела в землю, — домой вернетесь. Работать вам уже не надо, мальчик вам не помешает. А я и на вас и на него заработаю. Мне, Серафим Петрович, без работы нельзя. Вы же не знаете, сколько я своими руками зарабатываю.
Впервые он услышал от нее человеческие, идущие от сердца слова. И хоть несла она сущий бред, что это значит — «мальчик вам не помешает», он, что ли, будет нянчиться с мальчиком? — в ее голосе и доводах звучало что-то подлинное.
— Ничего подобного я вам обещать не могу, — сказал Серафим Петрович твердо, — и, простите меня, я устал от ваших фантазий: то какой-то бессмысленный обмен квартирами, то ребенок, которому я при живых родителях должен быть отцом…
Анастасия подняла голову. Тяжелое ее лицо не выражало ни страдания, ни возмущения. Она глядела на Серафима Петровича безучастно, но, зная Анастасию, можно было принять эту безучастность за жалость. Так оно и было, что-то жалостливое прозвучало в ее словах:
— Всю жизнь вы, Серафим Петрович, себя бережете, как какой бриллиант. И людей приучили к себе так относиться. А вы старик, и вам жить надо как простому старику. Тогда и сердце будет здоровое, лечить не надо.
Серафим Петрович не нашелся что ответить. Анастасия ударила по выздоравливающему сердцу чем-то тупым и тяжелым. Не надо с ней вступать в спор, ни к чему единому им не прийти, не договориться. Но Анастасия вроде и не нуждалась в его ответе.
— Вы с людьми деньгами расплачиваетесь, а за деньги не все можно купить. Вон Капитолина, что вас привезла, отказалась от платы. Назад ваши деньги отослала. А ведь как себя растратила.
— Вы думаете, о чем вы говорите?
— Ладненько. Я без всякого думания знаю: если человек чужих трудностей не воспринимает, то ему не бывает от этого легче. Он еще побольше тяжесть на себя наваливает.
Только к вечеру Серафим Петрович разрешил себе вспомнить этот визит. Нехорошо получилось. Надо было договориться с диетсестрой, покормить Анастасию и мальчика, часа три до санатория добирались, и обратно такой же путь. И медведей надо было показать этому… Джону. Конечно, Анастасия наговорила сверх того, что ей можно простить, но это же Анастасия. А вот то, что он на нее обиделся, повернулся и ушел, — непростительно. Только на крыльце своего корпуса он тогда оглянулся и увидел их, шагающих по красной, усыпанной кирпичной крошкой, дорожке: большую, толстую Анастасию и маленького, прямого в своем немыслимом костюме, словно картонного, мальчика.
Полуянов мог бы преподать урок новому главному инженеру: «Вот так-то, Александр Иванович, не говори «гоп», пока не перепрыгнешь».
Планы и расчеты по двухсменке были утверждены в управлении, назначен и день нового рабочего расписания — второе января нового года, и тут, как гром среди ясного неба, телефонный звонок. Сначала звонок, а наутро официальный документ: переход на двухсменную работу отложить. Причина четкая и сверхуважительная: в середине первого квартала соседний хлебозавод начинает реконструкцию, и, как водится в таких случаях, план выпуска хлеба «раскидывается» по другим предприятиям города, причем на голову хлебокомбината возлагается основная часть этого плана.
Видимо, реконструкция только называлась реконструкцией, а на самом деле там затевали новое строительство хлебопекарного цеха, потому что при реконструкциях план не снимался целиком. Так или иначе хлебокомбинату от этого не было легче. Двухсменка, а вместе с ней упразднение ночной смены летели кувырком, или, культурно выражаясь, откладывались на длительное время. Полуянову предстояло известить об этом главного инженера.
В последние дни он то и дело сообщал своим сотрудникам что-нибудь неприятное. Залесскую огорошил известием, что новый способ хранения хлеба внедряться не может без рекомендации управления, сенсации из журнала «Химия и жизнь» — им не указ, они не научный институт, а производство, так что пусть хлеб ночью не черствеет проверенным способом. Начальника сухарного цеха Долю вывел из себя, заявив, что раньше декабря не сможет дать ему отпуск: цех только-только набрал ритм, избавился от повального брака, стал выполнять план, и надо все это закреплять.
Доля, всегда спокойный, тут вдруг вспыхнул:
— «План, план!» У меня, может, тоже есть свой личный жизненный план!
Пришлось вызвать председателя завкома и спросить, в каком месяце по графику положено идти в отпуск товарищу Доле. На что был дан спасительный ответ, что начальник сухарного цеха вообще в начале года не делал заявку об отпуске, так что администрация может поступать по своему усмотрению.
