Блинчики резальщику картона по фамилии Попик действительно пекла мама. С женой он развелся в молодости, через полгода или того меньше, как женился. Да и в загс, помнится, с ней пошел по ее настоятельной просьбе. Что-то там у его так называемой невесты происходило с квартирой, надо было ему прописаться, от этого она при дележе выигрывала лишние метры. Для того чтобы прописаться, надо было жениться. Даже если бы сейчас возникла необходимость вспомнить по порядку, как все происходило, он бы не вспомнил. Так, угар какой-то, глупость, ветер в голове! Учился в политехническом институте, вылетел за неуспеваемость, мать надеялась, что призовут его на воинскую службу, там обкатается, соберет в одно целое свой расхристанный характер, но медкомиссия забраковала: врожденный порок сердца. А он бомбил свое больное сердце вином, подряжался на тяжелые работы и в двадцать три года получил инвалидность. Два года боялся шумной жизни, просидел в артели рядом с инвалидами, а потом оклемался и опять за прежнее. Тогда и женился, под смех, под шуточки: «Женись, Геночка, тебе же это ничего не стоит, а у Линки будет своя жилплощадь». Лина работала продавцом в продовольственном магазине, симпатичная, не глупая, заочно училась в институте. А чего, женюсь!
Что-то все-таки было, если вспомнить. Не из-за метров жилой площади она с ним в загс пошла. Про любовь говорила, уверяла, что и он ее полюбит. «У тебя, знаешь, какой порок в сердце? Тот узелок, где любовь, радость и вдохновение, недоразвит». А ему тогда все эти слова как звон трамвая. Кому это надо — чайник на столе, позавтракали, она на работу, ты на работу, вечером: «Гена, давай серьезно поговорим о твоем будущем. Ты уже давно не мальчик…» Перспективочка на долгие годы: пришли с работы, и каждый носом в свой учебник. Чтобы потом, в тридцать лет, еще во что-нибудь такое, серьезное, уткнуться. Он не затянул семейную жизнь, вырвался. Чего людям надо? И есть ли что лучше свободы? Огни горят вечером, знакомые парни на углу, у почтамта, стоят. Тебя не ждут, никого и ничего не ждут, свободой своей распоряжаются. «Хоть в кармане ни гроша, но поет моя душа…» После того, как он развелся, душа пела недолго. Муторная жизнь, когда в кармане ни гроша. Потом, на следствии, и на суде, и в колонии, он чувствовал к себе не то чтобы повышенный интерес, а какое-то смешанное с презрением любопытство. Здоровый лоб, двадцать восемь лет, а в аферу влез ну прямо-таки как какой малолетка. Оно таким и было, их преступление, дураков с недоразвитым воображением: приехали в загородный ресторан перед закрытием, наставили на кассиршу бутафорский пистолет, и, пока она вытаскивала из ящичков выручку, две милицейские машины уже подрулили к подъезду.
Но судили без скидки на их самодельную амуницию и приговор вынесли на всю катушку. Он отбыл наказание от звонка до звонка, хоть работал и вел себя хорошо. Статья, по которой отбывал, не предусматривала сокращения срока.
Эти восемь лет были жизнью в жизни. Прежняя, как скорлупа, отделилась, а новая тянулась хмурой, нескончаемой полосой. В ней конечно же были и радостные моменты, и веселые, и такие, что давали испытать ему и чувство гордости, и радость победы. Но все чувства, рожденные в этой, изолированной от прошлого жизни, с той, что начнется после освобождения, не перекликались. Он боялся новой жизни. И еще мешала ему мать, которая все эти годы виноватила себя в его беде, клялась в письмах, что теперь она посвятит ему свою жизнь. А он этого не хотел. Это был груз. Он привык в колонии к физическому труду, но душевные нагрузки по-прежнему были ему ненавистны.
Но не было никого, кто ждал бы его, желал бы ему добра так действенно и горячо, как мать. И он покорился ей. Пошел работать на хлебозавод, в картонажный цех, как ей того хотелось, привык, что после работы она ждет его на трамвайной остановке возле завода с билетами в кино или на стадион. Заглянув в булочную, они выпивали по стакану кофе и отправлялись смотреть фильм или футбольный матч. Со стороны, когда они шли рядом, он иногда напоминал слепого — так зависим был его шаг от материнского.
— Не молчи, — говорила она, — рассказывай, что было на работе. Ты так разучишься говорить.
Он рассказал ей о Людмиле, которую дали ему в ученицы, и мать сказала:
— Это хорошо. Тебе доверяют. Ты должен держаться с ней авторитетно.
Людмилу он учил недолго. На четвертый день она встала за соседнюю машину, коробки веером полетели из-под ее рук. Сам начальник кондитерского цеха долго стоял возле нее и не мог двинуться с места. И главный инженер приходил, спрашивал, не останется ли она на комбинате после того, как ее хлебозавод закончит реконструкцию. Людмила ответила, что «все зависит вот от него», и показала на Гену Попика. Когда главный инженер ушел, он спросил:
— Почему вы сказали, что ваша работа зависит от меня?
— Чтоб отвязался, — ответила Людмила. — А ты испугался? Слушай, а с чего ты вообще такой пуганый?
