— Продумывая все обстоятельства и реальное состояние наших полей, невольно приходишь к выводу, что в нашем хозяйстве при засушливом климате еще не созрели условия для полной ликвидации пара, а потому решать этот вопрос опрометчиво, без учета конкретных особенностей весьма и весьма рискованно.
Да, взвесив все, Мальцев остался на своем, будут пары, будет и хлеб в любой год. Без них не добиться устойчивости в зерновом хозяйстве.
Но его уже не слышали. Начиналось повсеместное внедрение пропашной системы земледелия, вытеснявшей травы и пары. Заговорили о смелом северном походе кукурузы до Прибалтики, Урала и Сибири. Лишь немногие хозяйственники решались сеять травы, занимая ими дальние поля за болотинами и лесами, куда не было дороги. И никому из посторонних не показывали. Но при дороге и они сеяли кукурузу, вкладывая в нее все силы и удобрения, только-только начавшие поступать в хозяйства.
Честный человек, глядя на эти с тщательностью ухоженные, но ничего не обещавшие плантации желтеющих худосочных ростков, спрашивал председателя: а не лучше ли прекратить всякий уход, ведь все равно убирать здесь нечего будет? Посмотрит в глаза собеседнику председатель и, если поверит ему, признается: и сами бы не тратились, да ведь тогда-то и скажут, что без ухода оставили кукурузу, вот поэтому и не удалась она. А если не поверит, то ответит вроде бы даже бодро: ничего, корм будет. Отвечая так, он имел в виду те поля за болотинами и лесами, где тайно, как незаконнорожденный, рос, набирал массу густой клевер, который и покроет нужды.
У такого председателя хоть и скребли на душе кошки, но он знал, что кое-что все же сделал по-своему. Хуже чувствовал себя тот, кто за пустыми плантациями все лето ухаживал, а значит, впустую работал. Нет страшнее наказания для человека, как обречь его на бесполезный труд: камень ли в гору вкатывать, который тут же будет сброшен обратно, или возделывать на северном поле южную культуру.
Все заметнее, все ощутимее сказывались нравственные и экономические потери. Земледелец видел, что усердие, расходящееся с разумом, не только не приносит пользы, но губит и разлагает все вокруг. Видел, как потянулись из деревни люди, как густо на полях пошли сорняки, заглушая посевы и снижая урожаи.
Совестно, стыдно было земледельцу в глаза людям смотреть. Еще более стыдно известным в народе, кого знали в лицо, кого чтил народ. Вот и казалось Мальцеву, что каждый, увидев его, спросить порывается: «Что же это вы, Терентий Семенович?» А что он мог ответить на это?
Труды Мальцева, еще недавно привлекавшие внимание всего общества и получившие отклик во всем мире, исподволь забывались. А если и упоминали о них, то лишь от случая к случаю. Производственные опыты начали сокращаться, а в большинстве районов страны и вовсе прекратились. Наступил глухой период забвения и дела и имени его.
Но самым страшным для него было то, что уходили годы, которые он растрачивал не на дальнейшую разработку теории и практики безотвальной системы земледелия, а на борьбу с приемами, которые усиленно насаждались и которые вносили в полеводство анархию, на то, чтобы земля не засорилась снова,
В эти годы, которые Мальцев назовет потерянными, верным его идеям оставался, пожалуй, лишь один ученый — Александр Иванович Бараев, ставший директором Всесоюзного НИИ зернового хозяйства под Целиноградом.
Правда, и между ними вышла небольшая размолвка. Случилось это еще летом 1958 года. Встретились они как друзья-единомышленники на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке, где проходила сессия ВАСХНИЛ.
— А ведь вы оказались совершенно правы, предлагая безотвальную обработку почвы,— сказал тогда Бараев.
— Еще раз спасибо за признание,— с улыбкой ответил Мальцев. — Но об этом, помнится мне, вы уже говорили четыре года тому назад на совещании в Мальцеве.
— В прошлом году мы были в Канаде, там пашут так же, как и вы,— поспешил пояснить не совсем удачный свой заход Бараев.
— А если бы канадцы так не пахали, то, выходит, нам и нечем было бы доказать свою правоту? — спросил Мальцев насмешливо. Он никогда никого не обласкивал, даже своих сторонников и единомышленников. Не то чтобы суров с ними был, но не делался ни мягче, ни щедрее на похвалу.
Бараев смутился: он хотел лишь сказать, что увиденное в Канаде подтверждает...
— Вы увидели там орудия для безотвальной обработки и сева по стерне, каких у нас нет, и, слышал, купили некоторые,— вот это хорошо сделали...
На этом они и расстатись. И с той поры не встречались долго, хотя и бывали на одних и тех же совещаниях, а если и встречались, то лишь здоровались и почти не разговаривали — спешили по своим делам.
И вдруг Мальцев получил из Целинограда телеграмму: Бараев просил его срочно приехать. Мальцев уже знал, что там случилось, и не мог не откликнуться на зов. Оставил все свои дела, поехал в Целиноград.
А случилось вот что. В августе 1964 года на опытные поля института заехало высокое руководство, увидело... пары. Пары на землях института?! Да это же преступление! Бараева отстранили от должности.
