— Да я пытался, — напомнил Герман. — Но ведь все уже разобрано! Паразиты подсуетились — на годы вперед забронировали решительно всю классику. «Войну и мир» забрал Бондарчук, «Преступление и наказание» — Кулиджанов, «Даму с собачкой» — Хейфиц… Даже смехотворные «Двенадцать стульев» — и те уже заняты Гией Данелией…
— Единственным талантливым из тобой перечисленных, — заметила Галина. — Ну, а мы-то с тобой в этом году что будем снимать?
— Не знаю пока, — процедил Герман и нервно зажег очередную сигарету. — Я уже пять сценарных заявок подал. Ни одна пока не одобрена… Да даже если и одобрят… Что дальше? К чему это приведет? Ну, сниму я еще одну картину. Ей опять дадут вторую категорию, и никто ее толком не увидит… А жнейцеры продолжат варганить свои дефективные «Воскресения»… И так всю жизнь.
— Неужели это никак нельзя изменить? — простонала Галина.
— Пока живы жнейцеры? — фыркнул Герман. — Исключено!
— Живы, говоришь, — повторила Галина. — А тогда знаешь что — убей Жнейцера!
— А что, это мысль, — хмыкнул Герман, выпуская дым из обеих ноздрей. — Очень неплохо было бы прикончить этого паразита… Только вот как?..
— Отрави его, — хихикнула Галина.
— Как Катя Маслова отравила купца? — усмехнулся Герман.
— Какая Катя? — не поняла Галина.
— Ну, эта, из «Воскресения»…
— А-а, — протянула Галина. — Что ж, вот именно так его и отрави. Поступи с ним, вдохновившись, так сказать, его же опусом.
— Гм, — только и произнес Герман, после чего надолго задумался.
Когда Галина уснула, он встал и, не включая свет, взял с полки томик Толстого. Герман помнил, что роман «Воскресение» находится в предпоследнем томе имеющегося у него собрания, поэтому не ошибся и выбрал на ощупь нужную книгу.
Затем Герман пошел на кухню, зажег там свет, присел, закурил и стал листать книгу.
Дойдя до интересующего его места, он стал жадно читать:
«…По возвращении Смелькова из дома терпимости в гостиницу “Мавритания” вместе с проституткой Любкой сия последняя, по совету коридорного Картинкина, дала выпить Смелькову в рюмке коньяка белый порошок, полученный ею от Картинкина…»
Следующим вечером кинорежиссер Жнейцер, уютно устроившийся в кресле за чтением журнала «Новый мир», услышал звонок в дверь.
«Кто бы это мог быть?» — недоуменно хмыкнул про себя Жнейцер и пошел открывать.
За порогом стоял его коллега Графов.
Жнейцер невольно поморщился. К Графову он относился с тщательно скрываемым презрением.
Однако врожденная деликатность заставила Жнейцера сделать вид, что он слегка даже обрадовался нежданному гостю.
— Г-герман? — с заминкой выговорил хозяин. — Какими судьбами? Ну что ж, проходи…
Герман вошел, закрыл за собой дверь и только потом сказал:
— Привет, Мойша!
Жнейцер снова недовольно поморщился. Он не любил, когда ему напоминали о его еврействе. Тем более что он давно сменил свое первоначальное имя Моисей на Михаил. А тут вдруг этот бесцеремонный Графов зачем-то напоминает об этом. Да еще с такой фамильярностью…
Но и в этот раз Жнейцер заставил себя промолчать. «В конце концов, я ведь действительно Мойша, — подумал он. — Именно так меня звали в детстве. А Графов… как бы я к нему ни относился, все-таки коллега. А у нас, режиссеров, чрезмерно церемониться в общении друг с другом не принято…»
— Здравствуй, Герман, — с запозданием ответил Жнейцер на приветствие Графова. — Так какими, говорю, судьбами?
— А ты как думаешь? — усмехнулся Герман и зачем-то подмигнул хозяину.
Жнейцер вконец растерялся:
— Да я, право, не знаю, что и думать… Ты скажи лучше прямо…
— Ну и скажу, — вновь усмехнулся Герман. — Чего здесь темнить-то? Я всего-навсего пришел поздравить тебя с успешной картиной.
— Да что ты? Серьезно? — не поверил Жнейцер. Он впервые сталкивался с тем, что режиссер настолько радуется успеху коллеги, что даже приходит к нему домой сообщить об этом. «Нет, здесь что-то не так», — подумалось Жнейцеру. А вслух он добавил: — Впрочем, это разве такой уж успех?..
— Еще какой! — воскликнул Герман. — Вон — во всех газетах о тебе статьи…
— Ну, это еще ни о чем не говорит… — скромно пробормотал Жнейцер.
— Говорит, говорит, — уверил Герман. — Тебя еще и на фестиваль как пить дать пошлют. В Канны и в остальные тому подобные места…
— Да ладно, — махнул рукой Жнейцер. — Ты уж, Герман, не преувеличивай…
— Может, поспорим? — предложил Герман.
Но спорить Жнейцер не стал. Он вдруг спохватился, что даже не предложил гостю сесть:
— А чего же мы стоим, не понимаю прямо… Пойдем, что ли, на кухню, чаю выпьем.
— Охотно, — обрадовался Герман.
Пока Жнейцер кипятил воду и заваривал чай, отлучившийся вымыть руки Герман вдруг вернулся с двумя бокалами, доверху наполненными чем-то темно-янтарным.
Жнейцер вновь испытал неудовольствие: «Зачем же он без спросу взял бокалы? Мог бы и меня попросить… У него совсем никаких манер. Впрочем, хорошо, что он вроде бы ничего не разбил там, в комнате. С него бы это сталось…»
— Сюрприз, — пропел тем временем Герман.
— Что это? — хмыкнул Жнейцер, кивая на содержимое бокалов.
— Коньяк! — триумфально воскликнул Герман.
— Вот как? — приподнял брови Жнейцер. — Я вообще-то не…
