— Давай-давай, — поставив бокалы на стол, Герман похлопал Жнейцера по плечу. — Сегодня надо. Не каждый день из недр «Мосфильма» выходят такие махины, как твое «Воскресение»…
Жнейцер хотел было возразить, что его картина вышла уже много дней назад, но опять промолчал и послушно сел за стол.
Герман тоже сел и торжественно поднял свой бокал.
Жнейцер вяло откликнулся, и коллеги чокнулись.
— До дна! До дна! — настаивал Герман, глядя, как Жнейцер чуть ли не с отвращением цедит его коньяк.
Жнейцер пересилил себя и допил-таки до дна. Затем выдохнул, вытер тыльной стороной ладони губы и изможденно посмотрел на Германа.
— А ты чего же? — кивнул он на бокал Германа, заметив, что тот к коньяку даже не притронулся.
— Я — сейчас, — ответил Герман, после чего поднял свой бокал и зачем-то посмотрел его на свет.
И тут же в один миг опустошил его.
После выпивки Герман заметно повеселел, тогда как Жнейцер, наоборот, несколько поник. Он сидел недвижно и глядел на гостя осоловелыми глазами.
— А какие у тебя, Мойшенька, творческие планы? — вдруг задушевно спросил Герман.
— Да вот, — произнес Жнейцер после паузы, — Катаева думаю поставить.
— Иди ты! — присвистнул Герман. — Неужто «Цветик-семицветик»?
— Нет, — поморщился Жнейцер. — Это… как его… «Время, вперед!».
— Ясно, — хмыкнул Герман. — К пятидесятилетию Октября хочешь поспеть?
— Зачем? — возразил Жнейцер. — Я и раньше успею… До этого самого юбилея сколько еще…
— Ну, а непосредственно к юбилею еще чего-нибудь в таком духе снимешь? — усмехнулся Герман. — «Оптимистическую трагедию» там какую-нибудь…
— Да нет, — помотал головой Жнейцер. — Это мне как раз не нравится… Тем более Самсонов уже ставит… С Володиной своей, как всегда…
— Ну и что же? — неодобрительно отвечал Герман. — Я вот тоже Гортензи постоянно снимаю. Тебя и этот факт не устраивает?
— Нет, отчего же… — немного смутился Жнейцер.
— И потом, что значит «не нравится»? — хмуро продолжал Герман. — «Время, вперед!» тебе, что ли, нравится? Или «Воскресение» твое треклятое?
— Позволь, — начал возражать Жнейцер. — Я вообще всегда берусь только за то, что лично меня… Ой! — внезапно воскликнул режиссер. — Что это со мной?..
— Да, что с тобой? — осведомился Герман, почему-то улыбаясь.
— Плохо мне как-то. — Жнейцер схватился за живот. — Не надо было пить, наверно…
— Мне же нормально, — пожал плечами Герман.
— Видно, ты привычный… Слушай, мне правда ужасно… Все хуже становится… Надо «Скорую» вызвать…
— Не надо! — отрезал Герман. — Поздно уже.
— То есть как это? — не понял Жнейцер, бросив взгляд на наручные часы.
— Я имею в виду: тебе уже никто не поможет, дражайший Мойша, — любезно пояснил Герман.
У Жнейцера задрожали губы:
— О ч-чем это ты г-говоришь?
— А ты еще не догадался? — удивился Герман. — Я ведь тебя отравил, друг мой ситный.
— Чем?! — в ужасе воскликнул Жнейцер. Он попытался привстать, но у него не получилось.
— Крысиным ядом, — хладнокровно отвечал Герман.
— Кошмар какой! — не поверил своим ушам Жнейцер. — За что же? За что?
— Ты мой конкурент, — сознался Герман. — Только за это.
— Конкурент? В чем? В каком смысле? — ничего не понимал режиссер.
— О тебе столько пишут, — напомнил Герман. — А обо мне — ни строчки. Не будь тебя, писали бы обо мне…
— Да с чего ты взял? — прохрипел Жнейцер.
— Не знаю, может, я и заблуждаюсь, — пожал плечами Герман. — Но ведь назад уже все равно не переиграешь…
— Отравить? Меня? — все сокрушался умирающий Жнейцер. — Мне такое… и в голову никогда… прийти не могло…
— Ну, а мне вот пришло, — усмехнулся Герман. — И знаешь, ты сам меня вдохновил…
— Чего-о? — взревел Жнейцер.
— Ну как же, твоя любимая Катя Маслова тоже ведь была отравительницей. Я вдохновился этим любовно изображенным тобою светлым образом и отправился, фигурально выражаясь, по Катиным стопам…
— Маслова никого не травила, — из последних сил выдавил Жнейцер, после чего замертво рухнул лицом в стол.
— О чем это он? — недоуменно произнес озадаченный Герман.
— Поздравь меня, — этим же вечером рассказывал Герман Галине, — я отравил Жнейцера!
— Как? — ахнула Галина. — Ты что — серьезно?
— Ну конечно, — сказал Герман. — Небось уже завтра некролог напечатают… И после этого мы о Жнейцере не прочитаем уже никогда…
— Герман, ты шутишь? — испуганно посмотрела на него Галина. — Ну скажи, пожалуйста, что ты шутишь…
— Нет, — совершенно серьезно ответил Герман. — Я не шучу.
— Какой ужас! — прошептала Галина.
— Позволь, Галя, — нахмурился Герман, — ведь ты сама мне это посоветовала…
— Я?! — удивилась Галина.
— Ну да, вчера. Забыла, что ли?
— Герман, Герман… — простонала Галина. — Я ведь это не всерьез… Я пошутила просто!
— Да? — осекся Герман. — А мне показалось, ты говорила на полном серьезе.
— Как же ты мог так меня понять… вернее, не понять? — мотала головой Галина.
— Получается, неправильно понял, — вздохнул Герман. Но тут же снова оживился: — Хотя, знаешь, я ни о чем не жалею! Этого паразита следовало проучить, и я его проучил.
— Но что это тебе дало? — тихо спросила Галина.
— Во-первых, моральное удовлетворение, — отвечал Герман.
— А во-вторых?
