Но я и сама понимаю, что это звучит неубедительно. За десять лет со времени окончания ВГИКа Герман сумел снять всего три фильма. Все три получили вторую категорию и вообще неизвестно где показывались. Чтобы посмотреть в кинотеатре последнюю его картину, мы всю Москву объездили. Единственный зал, где ее крутили, оказался где-то у черта на куличках. Мы туда два часа добирались с пересадками…
Зато такая ерундистика, как какая-нибудь «Голубая стрела», месяцами прокатывается в лучших кинозалах…
Я знала, что Герман рано или поздно не выдержит. Не в его характере мириться с несправедливостью. Я не могла предугадать, какие формы примет его бунт (боялась даже думать об этом), но в том, что этот бунт неминуем, давно уже не сомневалась.
И вот этот момент настал.
В тот вечер мы с Германом посмотрели новую картину режиссера Жнейцера «Воскресение». «Новая картина на допотопный сюжет», — пошутил Герман.
Тем не менее мы на нее сходили.
Когда мы возвращались после этого сеанса домой, Герман был мрачнее обычного.
Чтобы хоть как-нибудь подбодрить его, я сказала:
— Никто в Советском Союзе в здравом уме не станет такое смотреть.
Герман тяжело посмотрел на меня и произнес:
— Ты же видела — полный зал.
— Это потому что премьера, — возразила я. — Завтра все залы пустые будут.
— Как бы не так, — горько усмехнулся Герман. — Вот ты говоришь: «в здравом уме». Но ведь из людей сейчас намеренно выколачивают весь этот здравый ум. Ты посмотри, что творится: кругом без стеснения поливают грязью Сталина, оплевывают наше героическое прошлое… В так называемой литературе приспособленцы только на эти темы сейчас и строчат. «Новый мир» без содрогания открыть нельзя… Увидишь, скоро и в кино то же самое будет… Вот уж воистину: «Бывали хуже времена, но не было подлей»…
— Да, но вот это «Воскресение» — оно же не имеет отношения к современности, — робко заметила я.
— Все, что делается современниками, имеет отношение к современности, — отрезал Герман. — Еще лет семь назад невозможно было и представить, что кто-нибудь станет экранизировать такую муть, как «Воскресение»… А сейчас — пожалуйста: и экранизируют, и смотрят. Еще и нахваливать начнут.
— Ну, уж это вряд ли, — усомнилась я. — Как такое можно хвалить?
— А вот посмотришь! — воскликнул Герман. — Я тебя уверяю: уже в завтрашних газетах начнут этому «Воскресению» дифирамбы петь…
Предсказание Германа сбылось: на следующий день он принес охапку газет и воскликнул:
— Вот, полюбуйся!
Действительно, почти в каждой газете с восторгом писали о картине «Воскресение»…
Прочитав все это, я в бессилии присела среди газетных листов.
— Герман, что же делать? — умоляюще посмотрела я на своего возлюбленного. — Просто уже хочется пойти в другую профессию…
— Ага, — усмехнулся Герман, — в управдомы переквалифицироваться… Нет уж, они этого не дождутся! — И он погрозил кулаком куда-то в потолок.
— Ну, а как нам быть? — простонала я. — Сам ведь говоришь: чем дальше, тем хуже. Значит, надо уходить из кино, пока там совсем худо не стало.
— Худо или не худо — зависит от людей, — возразил Герман. — Вот уйдем мы с тобой из советского кино, и на кого его, спрашивается, оставим? А пока мы все-таки внутри этого процесса, пока мы работаем на «Мосфильме», у нас еще есть шанс повернуть время вспять и возвратить былое величие кинематографа…
Я не согласилась:
— Нет, Герман, ты просто обманываешь и себя, и меня… Что мы с тобой можем? Я понимаю, если бы все на «Мосфильме» были на равных… Но у тебя, к сожалению, нет возможности влиять на количество копий твоих картин, а у Жнейцера, значит, есть… И как с этим бороться? Выход напрашивается один: тебе самому надо опуститься до жнейцерского уровня… Но я прекрасно понимаю, что ты на это не пойдешь, — предупредила я возражения Германа.
— Разумеется, — подтвердил он. — Однако ты, моя милая, слегка ошиблась в том, что лишь один выход напрашивается… Отнюдь! — он взмахнул рукой. — Я вижу еще как минимум один. Лично для меня он куда более приемлемый…
— Какой же? — заинтересовалась я.
— Убийство, — коротко ответил Герман.
Я подумала, что ослышалась.
— Что-что? — переспросила я.
— Да убийство же! — почти выкрикнул Герман.
— Как это? — все еще не понимала я. Или, может быть, просто боялась понимать.
— Элементарно, — сказал Герман. — Представь, что кто-то убивает Жнейцера. Что, по-твоему, за этим последует?
— Убийцу посадят в тюрьму, — сразу ответила я.
— Ну, во-первых, необязательно посадят, — протянул Герман, — а во-вторых — дело-то не в этом. Я спрашиваю: что изменится в кинематографе, если в нем больше не будет Жнейцера?
— Он больше не будет снимать, — неуверенно произнесла я.
— Вот именно! — Герман приподнял кверху указательный палец. — Жнейцер больше не снимает, а я продолжаю снимать. И, следовательно, в соответствии с простым законом сохранения и превращения, я занимаю место Жнейцера. Потому что кто-то же должен его занять!
Я задумалась:
— Допустим. Только я не понимаю, почему именно ты должен занять место Жнейцера… Скорее, его займет кто-то из этой же компании — Хучрай там какой-нибудь или Мумунин…
