— Фильм — детский, — перебила Галина.
— А-а, — протянул Жаверов. — Тогда понятно… А когда здесь будет товарищ Графов?
— Полагаю, завтра утром.
— Я бы хотел задать еще несколько вопросов. — Майор взял стул, стоявший неподалеку от дверей, и поставил его Галине. — Садитесь, пожалуйста.
— Спасибо, — сказала Галина и с напускной веселостью добавила: — Вот это стул — на нем сидят.
— Что-что? — не понял Жаверов.
— Это из моей роли, — пояснила артистка.
— А-а, — с улыбкой протянул майор.
Он взял еще один стул и сел напротив Галины.
— Что вы можете сказать о вашем режиссере? — сразу перешел Жаверов к делу.
— О Германе? — уточнила Галина.
— Да, о Графове.
— Только хорошее.
— То есть — как о мастере своего дела?
— И как о человеке — тоже.
— Понятно, — хмыкнул майор и о чем-то задумался. — А лично вы в каких с ним отношениях? — вдруг посмотрел он на артистку.
— Я его возлюбленная, — без заминки ответила Галина.
Жаверов этого, кажется, совсем не ожидал.
— Вот как… — выдавил он. — А… простите, давно?
— Несколько лет.
— Ясно… Так вы в браке?
— Нет, — сказала Галина.
— Просто встречаетесь, значит? — пробормотал майор.
— Мы вместе живем.
— В его квартире? — спросил Жаверов.
— Да, — подтвердила Галина.
— В таком случае, почему же он уходит без вас?
— Он почти никогда не уходит без меня, — покачала головой Галина.
— Однако сегодня ушел?
— Ушел. Дело в том, что мы поссорились.
— Угу, понимаю, — промычал Жаверов. — Значит, он один ушел к себе домой?
— Я не знаю, куда он ушел, — равнодушно пожала плечами Галина.
— Ну, а вы сами? Пойдете к нему?
— Возможно, останусь здесь, — небрежно сказала Галина.
— Будете здесь ночевать? — удивленно вскинул брови майор.
— Почему бы и нет… Тут очень удобно можно устроиться.
— А утром надеетесь помириться? То есть когда придет Графов?
— Нет, это пусть он надеется, — отрезала Галина. — А я еще подумаю, мириться с ним или нет.
— Вы так серьезно поссорились?
— Это наше личное дело.
— Да, конечно, — не стал спорить Жаверов. — Честно говоря, такого ответа я ждал гораздо раньше.
— А я могу спросить? — перехватила инициативу Галина. — Почему вы им интересуетесь, Германом?
— Простая формальность, — протянул майор. — Надо уточнить у вашего… возлюбленного пару моментов.
— На предмет чего?
— На предмет кончины товарища Мумунина. Его недавно сбила машина, вы ведь знаете?
— Знаю, — кивнула Галина. — Но не понимаю, чем вам может помочь Герман. С Мумуниным он не общался.
— И тем не менее мы опрашиваем всех его коллег.
— Приходите завтра, — посоветовала Галина.
— Непременно, — заверил Жаверов и, помолчав, добавил: — Приходите завтра… Кажется, сейчас идет картина с таким названием…
— Возможно, — уклончиво ответила Галина.
— А вы не видели? Я вот недавно посмотрел и отлично, можно сказать, провел время…
— У вас просто не развит вкус, — снисходительно произнесла Галина.
Майор явно обиделся, хотя виду не подал.
— Что ж, я пойду, — поднялся он со стула. — Всего доброго, товарищ…
— Галина, — сказала артистка.
— Ваше имя я, разумеется, запомнил, — улыбнулся Жаверов и покинул павильон.
Подождав для верности пару минут, Галина прошла за декорации. Герман по-прежнему сидел возле тела Семеныча и задумчиво глядел на него.
— Ты все слышал? — спросила Галина.
— Да, да, — дважды кивнул Герман.
— А почему ты не хотел с ним говорить? Они всего лишь расследуют смерть Мумунина…
— И об остальных, думаешь, не подозревают? — иронически спросил у нее Герман.
— Разве подозревают? — осеклась Галина.
И Герман передал ей разговор, подслушанный им у кабинета директора.
— Знать бы только, кто отправил им этот донос… — прибавил Герман напоследок.
Галина вздохнула и сказала:
— Я знаю, кто это сделал.
— И кто же? — ошарашенно посмотрел на нее Герман.
— Виконтов, — ответила Галина.
Мы с Германом очень любим кино. Смотрим почти все фильмы. Не говоря уже о том, что сами работаем в кинематографе… Правда, чем дальше, тем с бо́льшим трудом.
Печально, но за последние несколько лет основное чувство, которое мы с Германом испытываем в кинозале на просмотре очередной картины, — это удрученность.
С каждым годом советское кино становится все хуже, катится в какую-то пропасть… При этом действительно талантливых режиссеров (как мой Герман) всячески притесняют. Зато дают зеленый свет разной серости…
Как говорит по этому поводу Герман:
— Я бы еще пережил, если б лично мне почему-то перекрывали кислород… Но они ведь перекрывают кислород всему советскому кино, которое еще недавно было величайшим в мире! Как можно было за такой короткий срок пасть столь низко?! От Эйзенштейна и Пудовкина до Эйсымонта и Чулюкина… От «Чапаева» и «Волги-Волги» до «Человека-амфибии» и «Ивана Бровкина на целине»…
Я обычно утешаю его примерно так: «Не волнуйся, милый, рано или поздно тебя заметят, оценят, и ты, может быть, своим примером поднимешь, наконец, советский кинематограф до былого уровня…»
