— Ну, а если вслед за Жнейцером в могилу отправятся и Хучрай с Мумуниным? — усмехнулся Герман. — Да и все остальные из этой, как ты говоришь, компании…
— Но это невозможно! — воскликнула я. — Это же просто беспочвенные фантазии…
— Нет, дорогая, нет, — покачал головой Герман. — Это как раз очень «почвенные» фантазии. То есть фантазии такого толка, которые из сказки легко становятся былью.
— Что ты имеешь в виду? — не поняла я.
— То, что жизнь отдельно взятого Жнейцера, — пояснил Герман, — находится в моих руках. Дело только за моей волей. Если я решу, что Жнейцеру не жить, так оно и будет.
После этих его слов я уже схватилась за голову.
— Так, погоди, Герман, — с трудом проговорила я. — Извини, но ты меня просто в тупик сегодня ставишь… Я не понимаю: или я схожу с ума, или все-таки… ты, — тихо закончила я.
— Да никто из нас не сходит, — небрежно отмахнулся Герман.
— Ну, а что ты сейчас говоришь такое? В твоей власти решать, кому жить, а кому — нет? Или я ослышалась?
— В такой формулировке — ослышалась, — сказал Герман. — Если я решу, что… не знаю, американский президент должен перестать жить, то я все равно ничего с этим не поделаю. Даже поставь я себе такую цель и сделай ради нее все, что в моих силах, вряд ли у меня что-то получится… А Жнейцер — другое дело.
— Хочешь сказать, твоя власть распространяется только на некоторых? — возразила я. — Но это все равно звучит безумно… Ты ведь не считаешь себя богом?
Герман расхохотался:
— Милая, да что ты! Конечно, я не считаю себя ни богом, ни рукой бога, которого вообще нет… И я даже нисколько не могущественнее любого другого человека в плане того, что ты называешь «властью»… Я ведь не о власти говорил, а о том, что если кто-то очень сильно захочет убить человека из своего окружения, то ничто не мешает ему это сделать.
— Кроме угрозы тюремного заключения, — возразила я.
— Ну вот — опять ты про тюрьму! — Герман с досадой хлопнул себя по колену. — Пойми же: тюрьма — дело десятое. Главное, сам факт того, что ты можешь убить своего недруга.
— А Жнейцер тебе уже недруг? — перебила я.
— Конкурент, — поправил Герман. — А это еще хуже любого недруга.
— Ну, а почему ты так отмахиваешься от тюрьмы? — все-таки не понимала я. — Конечно, если бы каждый чувствовал свою безнаказанность, наверно, очень много было бы убийств. Но боязнь попасть в тюрьму, получить смертный приговор удерживает людей от таких действий.
— Обычных людей, — поправил меня Герман. — Но если убийство совершит человек выдающийся, это сойдет ему с рук.
— Герман, я все-таки не пойму, ты шутишь или…
— Не шучу, — сразу перебил он. — Напротив, я еще никогда не был так серьезен.
— Ты хочешь убить Жнейцера?
— Почему бы и нет…
— Не «почему бы и нет», а — да или нет? — потребовала я.
— Да, — сказал Герман.
Я не могла поверить своим ушам.
— И когда… тебе это пришло в голову? — выдавила я.
— Да вот сегодня, когда кино смотрели, — ответил Герман таким тоном, словно речь шла о том, что приготовить на ужин.
— Тебя так разозлил этот фильм? — спросила я.
— Не больше, чем остальные советские фильмы последних лет пяти.
— Тогда почему именно сейчас тебя посетила такая идея?
— Ну, идеи ведь не спрашивают, когда им нас посещать, — усмехнулся Герман. — Конечно, уже давным-давно нужно было до этого додуматься, но получилось вот только сегодня.
— Додуматься до того, чтобы убить Жнейцера? — прошептала я.
— Да не в Жнейцере же дело! — протянул Герман. — То есть не в нем одном. Сегодня Жнейцер, завтра — какой-нибудь Мумунин… А там глядишь — и конкурентов у меня не останется.
— Значит, ты хочешь убить нескольких человек?!
— Не человек, а режиссеров, — поправил Герман. — Людьми этих паразитов назвать, по-моему, нельзя.
Я чуть было не спросила: «И тебя тоже?» Но не стала. Подумала, что это прозвучит слишком уж грубо.
Герман тем временем возбужденно заходил по комнате.
— Ты только представь себе, — все больше распалялся он. — Все любимчики начальства перемрут один за другим — с моей посильной помощью… А новые фильмы нужны! Вот тут-то я и попаду в обойму как перспективный, талантливый, а главное — живой кинорежиссер…
— И сколько этих самых «любимчиков» на «Мосфильме»? — упавшим голосом спросила я.
— Я еще не считал, — небрежно отозвался Герман. — Но ты не бойся — их не так уж много.
— Я буду бояться, даже если ты решишься убить хоть одного, — возразила я.
— Тогда можешь начинать бояться уже сейчас, — пожал плечами Герман.
— Тебе меня совсем не жалко? — обиженно выкрикнула я.
Герман тотчас подлетел ко мне:
— Напротив, милая. Вот увидишь, все у нас получится. Я стану лучшим режиссером страны, а ты будешь нашей главной звездой…
— В Советском Союзе нет звезд, — поморщилась я.
— Вот ты и будешь первой, — не сдавался Герман.
— Я не хочу славы такой ценой, — возразила я.
Герман, казалось, не понимал.
— Какой — такой? — Он во все глаза уставился на меня.
— Ценой чьих-то человеческих жизней.
— Да не чьих-то, не чьих-то, — изображая отчаяние, повысил голос Герман. — Жизней всяческих низких конъюнктурщиков — о них же идет речь!
— По-твоему, за конъюнктуру надо карать смертью?
