– Вон, видишь! – Рыжий указал на бесчисленные церквушки, маковки которых уже начинали зажигаться сквозь редеющий туман. – Это Замоскворечье… Пойдешь по Татарской улице. Если прямо пойдешь, в Красную площадь воткнешься. Там тебе могут новый шмон устроить. Так что лучше сверни налево. Через Ордынку выйдешь на Якиманку. Повезет, в трамвай втиснешься – до Тверской. Там спросишь… Запомнил?
– Запомнил, – ответил Нестор, морща лоб и напрягая свою, к счастью, недюжинную память. В этом потоке названий, отражающих всю татарско-русскую историю Москвы, иной бы заплутал.
– Ну, прощевайте. – Рыжий, а за ним и остальные, как равному, пожали Нестору руку и разом нырнули в ближайшую подворотню.
«А ничего пацанва, – размышлял Махно, идя по Большой Татарской. – А шо сильно торговые, так понятное дело. Это у нас бесприютного голодного хлопчика любая хозяйка-сердоболка пожалеет, покормит, постелю устроит. А тут свой устав. Москва!..»
До чего изменилась Москва за год! Исчезли господа с алыми бантами, кругом пролетарии или те, кто хотел выглядеть пролетарием, хотя… из рабочего – господина и наоборот не получается: видно за версту. Тут годы и годы нужны, чтоб натурально вышло.
Сам Нестор, впрочем, выглядел вполне натурально: патрули в гимнастерках или в мятых пиджачках с красными повязками на рукавах ни разу его не остановили. Так, скользили взглядом и шагали мимо. Да, и еще особенность. Вывески, которые некогда заманивали, обещали, куда-то подевались либо висели, сбитые набок и уже были и вовсе не нужны. Витрины магазинов и лавочек тоже были пусты, а то и вовсе заколочены горбылем.
Зато плакатов, объявлений, призывов – пруд пруди. На стенах, тумбах, заборах. Невероятные театры, лекции, клубы, кружки…
И еще одна афиша. Она привлекла особое внимание Махно.
Махно нахмурился, стараясь вникнуть в смысл написанного. Не вник, но все же удовлетворенно покивал головой (есть, живет все же такой союз анархистов!) и пошел дальше…
Добирался Нестор довольно долго и сложно, расспрашивая о направлении только людей, не внушающих опасения, которые и сами явно чего-то остерегались.
Но язык до Киева доведет, и до самой Белокаменной, даже если она стала серой. И Тверскую-Ямскую он нашел. С нее свернул в знакомый переулок и еще издали узнал дом Сольского по каменному льву у парадного подъезда. За не столь долгое время лев тоже изменился, постарел и перешел в инвалиды. У него была отбита лапа, ранее опиравшаяся на каменный, удивительно гладкий и ровный по форме шар. А добрая львиная морда была сильно поцарапана, видимо, осколками от разорвавшегося поблизости снаряда. Сольский еще как-то чудно́ называл льва…
– Мозамбик, – вспомнил Нестор и погладил рукой искалеченную львиную морду, которая ранее сильно напоминала человеческое вытянутое лицо. – Здорово, браток!
Всякие буржуйские штучки и украшения Нестор не любил как выражение классовой спеси, но этот лев уже был как бы своим, пострадавшим от революции.
По усеянным мусором ступеням Махно поднялся к парадному входу. Стекла в двери были повыбиты и заколочены горбылем, которому жить оставалось до зимы. Никакого швейцара и в помине не было. Стал подниматься по загаженной лестнице к квартире Сольского. Лифт не работал, да Нестор и не знал, как им пользоваться.
Нет, перемены его не смущали. Так ему было даже проще, понятнее. Но, пожалуй, Москва все-таки переборщила. Ведь не стал бы он в своей коммуне или еще где-либо терпеть свинство. Все это теперь народное, общее, а большевистское или анархическое, в этом разберется История. Ведь для общего счастья старались, а счастье не обязательно вырастает из грязи. Как истинный хохол, он ценил уют и порядок.
