Какое-то время я исправно напрягаю уши, но они не улавливают никаких особенных звуков, лишь волны секретничают с песком и камнями, да в лесу кто-то шуршит. Надеюсь, если это кто-то голодное и вылезет сюда, то варка ему глянется больше меня.
Я стою и стою, ничего не происходит, варка сидит на камне недвижимый, точно прирос к нему, а может, и впрямь прирос. Шепчутся волны, Пёс гладит их спинки, потрескивают сонные деревья в лесу, тяжело дышат скальные гроблины на том краю залива, гномы перекладывают камни и строят огромные стены, творины скучают за зеленью леса и хотят подружиться с водой, опустив на неё деревянные лодки.
Я зажмуриваюсь. Что за чушь, откуда она пришла мне в башку? Тут ничего не слышно, кроме стука камней на той стороне залива, где скалы пропитались жаждой творин и понемногу сползают в море; творины не могут сами сползти к морю, они так слабосильны и жалки, даже если они – большие скальные гроблины с кривыми клыками.
Мотаю головой. Вся эта ерунда заползает мне в уши настырным червяком, я хочу стряхнуть его, пока он не уполз в глубину моей головы. Ничего не помогает, я хорошо слышу, как кряхтят и стонут горы, ползущие к заливу, как жадно гномы и гроблины следят за варками, как отчаянно и неустанно желают им небытия, как они рады, что варок становится меньше и меньше, как уверенно они знают, что когда-нибудь варок не станет совсем, равно как прежде не стало в этих краях кошек, и тогда горы придут к этому лесу и этому морю.
– Понимаешь теперь? – рокочет над головой, грозно так, аж жуть берёт.
Теперь варка стоит передо мною и вещает из вышины:
– Понимаешь?
– Нет! – ору я, и от этой громкости в моей голове наконец затихает всё чужое. – Не понимаю! При чём тут эти твари?
– Дурная баба! – сердится стражник. – Что с бабы взять! Мы сильными должны быть! Крепкими быть! Большими! Стоять насмерть! Неповадно чтоб никому до наших земель!
У меня вдруг страшенно начинает свербеть в носу, и я думаю, что если чихну среди этой взбудораженной речи, варка меня просто пристукнет от досады.
– Нельзя мельчать, нельзя слабеть! Плодиться с людьми – позор для рода! За это духи изведут, предки покарают! Община изгонит! Правильно изгонит!
Я отступаю на пару шагов и начинаю чихать, как умалишенная. Варка на это не злится – видать, воплями выпустил запал.
– Выходит, чего, Гном не в Подкамне родился? Ну и как… пчхи!.. как вы его сюда пустили-то, раз его родителей изгнали? И чего вы теперь будете делать с ним, а?
Стражник пожимает плечами – ну чисто медведь разминается перед обедом.
– Не моё дело. Пустили – значит, надо было.
– И теперь чего, теперь на него ополч…ха!..тся ваши предки, что ли? Или духи Туче гадостей наделают? А их реб… – Я вовремя прикусываю язык и заканчиваю неубедительным: – Чхи!
– Не моё дело, – еще смурнее повторяет стражник. – Надо знать – пытай у Зануда. Ты другое спросила, я тебе показал. Ясно всё?
– Ясно, – киваю послушненько и яростно тру рукавом зудящий нос. – Спасибо. Только гляжу, тебя осторожно надо выспрашивать про разное, а то ты во какой основательный на ответы.
Стражник фыркает и поворачивает обратно к тропе.
Я за ним следую почти сразу, только несколько мгновений еще прислушиваюсь к той стороне залива и уверяюсь, что снова могу различить хрупанье камней и угрюмую жажду творин.
Кажется, Гному нужно как можно скорее хватать Тучу да бежать из этого места.
Или нет.
За последний день и полночи я так набегалась и напереживалась, что продрыхла до послеполудня, опоздав в разделочную. А потом решила туда не идти, потому как всё равно уже осталась без обеда на сегодня. Вместо этого пошла искать Гнома.
Находится он тут же, подновляющим забор вокруг длинного дома. Я рассказываю ему всё, что от варки вчера узнала, смотрю на его приунывшее лицо и говорю:
– А теперь давай сюда Пёрышко. Потому как я тебе помогла, узнала про то, о чём ты маялся – теперь твой черёд.
Он долго молчит, вертит в руках заборные колья, осмысливает что-то своё, а потом глядит на меня так внимательно и спрашивает:
– А не знаешь ты, Пташка, куда запропал Псина?
Ох, надеюсь, в моём лице ничего не поменялось, потому как я обалдела. Про Псину я забыла совсем после ночной беготни, а ведь с утра он должен был шептаться с бабами, так что его пропажу точно все заметили. И взбудоражились, небось.
– Его искать собираются, – добавляет Гном. – Если тебе ведомо, где он находится – ты скажи, так будет лучше, Пташка.
Как неудачно вышло! В заброшенную избушку, положим, варки не полезут, они думают, в таких избушках селятся духи леса и нещадно жрут того, кто понарушит их покой, ну или что-то похожее. Они, верно, и не помнят про такие места, а искать Псину если и будут, то раньше всего пошарят в море, потому как собиратель – большой любитель заплывать мрак пойми куда и нырять за ракушками. А пока варки шарят в море, я успею сбе…
– Я помню, что эта женщина должна работать в разделочной, – шелестит у меня за спиной голос Зануда.
