Тем временем на камбузе появились остальные пассажиры: Бекас, Вовка и Лида.
— Есть какие-нибудь идеи? — спросил Иван.
— Да. Мы решили проверить морозильник, — ответил Сергей.
— Дохлый номер.
— Посмотрим.
Все подошли к массивной металлической двери морозильной камеры, и столпились возле неё. Геннадий взялся за отполированную рукоять, расположенную возле небольшого термометра, показывающего температуру внутри морозильника. Немного повозившись с ней, он, не без усилий, открыл замок, и потянул ручку на себя.
Ольга, стоявшая позади всех, неожиданно ощутила ледяной страх, граничащий с настоящим ужасом. Она не понимала, почему это с ней происходило, ведь все остальные ребята, сохраняя скептически-равнодушные выражения лиц, были явно уверены, что ищут не там. Однако, не смотря на это, что-то подсказывало Ольге обратное. Она чувствовала, что их поиски близятся к завершению. И это завершение должно быть каким-то безжалостно страшным. Найти логическое объяснение своим тревогам она не могла. Предчувствие жуткой развязки усиливалось с каждой новой томительной секундой.
Наконец время остановилось. Дверь тяжело отворилась, и перед оторопевшими ребятами предстал тёмный зев морозильника, из которого пахнуло тяжёлым смрадом вяленой тухлятины. За долгое время этот запах успел значительно рассеяться, въевшись в стены и осев на пол. Очевидно, в течение нескольких месяцев с момента отключения морозильных установок зловоние здесь было совершенно невыносимым, но теперь, спустя год, его удушающая завеса стала разреженнее, и оказалась вполне терпимой для человеческих носов. Хотя поморщиться пришлось всем без исключения.
— Ф-фу, ну и вонища! — Лида скорчила мучительную гримасу.
— Чего и требовалось доказать, — кивнул капитан.
Молчаливо стоявшая Ольга поёжилась, словно морозильная камера всё ещё работала. На самом деле температура внутри выключенной камеры была на несколько градусов выше, чем на камбузе. Озноб у девушки вызвало нечто совсем другое. Ей отчётливо показалось, что в неприятный затхлый дух пропавших продуктов, витающий в тёмном помещении, незримо вплетается другой, свежий и очень страшный запах — сладковато-терпкий аромат крови и свежего мяса. Как будто одну из туш освежевали совсем недавно. Это ощущение всколыхнуло в её душе волну неприятных эмоций.
Из тьмы помещения мрачно выступали передние части стоек с крюками, на которых уродливо темнели ребристые сморщенные бараньи туши. Позади них всё скрывалось в сплошной темноте.
— Темно, — пробормотал Бекас, всматриваясь в эту смердящую глубину. — Как у негра в ухе.
— Сейчас свет включу, — Сергей шагнул в камеру, и, повернувшись к стене, начал шарить по ней рукой, ища выключатель.
— Куда ты полез? Вот же он, — Гена указал на миниатюрную кнопку, расположенную снаружи, после чего тут же её нажал.
Раздался щелчок, и морозильная камера заполнилась тусклым светом. Ребята гурьбой двинулись внутрь, но, не успев сделать и двух шагов, остановились как вкопанные. Сразу после этого раздался пронзительный, душераздирающий вопль, который издала Лида. Этот крик стал своеобразной акустической границей между временем покоя и временем безумия. Такого не ожидал никто из друзей. Сначала они увидели табуретку, лежащую на боку, в самом центре помещения, среди разбросанных по полу многочисленных клочков разорванной женской одежды, и лишь потом перед их глазами предстало безжизненное человеческое тело, неподвижно висящее среди иссохших туш. Это была Настя. Обнажённая, неестественно выгнутая, застывшая в чудовищной конвульсии, с широко открытым ртом, испускающим безмолвный крик, и распахнутыми остекленевшими глазами. Она висела на мясном крюке, и её волосы, растрепавшись беспорядочной золотистой копной, частично закрывая лицо, свешивались вниз, словно пакля.
Кожа покойницы, цвета слоновой кости, отливала мертвенной синевой. Под её ногами, не достающими до пола, успела образоваться внушительная лужа крови. Высохший кровавый ручеёк оставил своё страшное извилистое русло, беря начало в ужасной разорванной ране на спине, оставленной безжалостным металлическим крюком, вспахавшим тело как дьявольский плуг.
Ещё одна кровавая полоска отпечаталась на губах и подбородке умершей. Но особенно пугающим было её лицо. Искажённое таким невероятным страданием, оно не просто делало Настю непохожей на себя, но и вообще стало каким-то нечеловеческим, адским. Здравому человеку невообразимо даже представить себе, насколько жестокими и безжалостными были мучения, от которых лицо умирающей смогло настолько преобразиться. Даже самые стойкие из ребят не смогли долго на него смотреть и, содрогнувшись, отвели глаза в сторону.
