Хо полностью

Сергей пожал плечами, и кивнул, не найдя что ответить.

— А перчатки всё-таки нужно одеть, — посоветовал Бекас. — И отпечатков лишних не будет, и трупный яд на руки не попадёт.

— Вот и сходи в медицинский кабинет за перчатками. Принеси три пары, — кивнул Осипов. — И заодно простыню какую-нибудь прихвати.

— Сейчас всё принесу, — Бекас тут же отправился выполнять распоряжение капитана.

Пока он отсутствовал, Гена и Сергей собирали разбросанные по камере обрывки одежды, сохраняя при этом скорбное молчание.

Какое странное ощущение испытываешь, видя знакомого человека мёртвым. Осознавая, что совсем недавно ты с ним общался, и он был таким же, как и ты — живым. Он смеялся и грустил, он к чему-то стремился, кого-то любил и о чём-то мечтал. А теперь он лишь недвижимая и холодная, безжизненная, человекообразная форма, глядя на которую, ты испытываешь несуразные и противоречащие друг другу чувства. Либо тебе кажется, что этот человек всё ещё жив, и что он только притворяется, а может быть, безмятежно спит. Либо все воспоминания о нём вдруг стираются, и возникает диаметрально противоположное ощущение, что он и не был никогда живым. И всегда вот так лежал, безмолвно, недвижимо. Все эти восприятия порождаются одним и тем же заблуждением — мы до последнего момента, до последней горсти земли, брошенной в могилу, не перестаём тупо верить, что всё это неправда, и что этой смерти на самом деле не было, и что усопший всё ещё с нами. Пока человек жив, нам почему-то кажется, что он будет жить вечно, и когда смерть его всё-таки настигает, мы, соответственно, очень этому удивляемся. Нелепо? Возможно. Но, как ни странно, именно такой наивный подход к вопросу жизни и смерти уберегает нас от безумия и апатии, порождаемых безнадёжностью бытия.

Запыхавшийся Бекас вернулся в морозильник, держа в руках герметично упакованные резиновые перчатки и скомканную простыню.

— Вот. Принёс, — торопливо сообщил он.

— Спасибо, — Осипов забрал у него пару перчаток, и принялся их распаковывать, продолжая говорить. — Одевайте перчатки, будете мне помогать.

— А что делать-то нужно? — опасливо осведомился Бекас.

Геннадий ничего не ответил. Натянув перчатки, он подошёл к трупу вплотную, и, не без брезгливости прикоснулся к бёдрам мёртвой девушки, выбирая захват понадёжнее.

— Погоди, — бросился к нему Сергей, поспешно надевая вторую перчатку. — Давай вместе.

— А мне что делать? — вопрошал Ваня.

— А ты заходи с другой стороны. Будешь подстраховывать, если она повалится туда.

— Высоковато висит, — качал головой Осипов. — Наверное, всё-таки придётся на табуретку вставать.

— Нам нужно её приподнять. Думаешь, снизу это не получится? — спросил Сергей.

— Висела бы она пониже — получилось бы. А так… Стащить-то мы её стащим, но пока стаскиваем, расковыряем ей крючком спину ещё сильнее.

— А ей сейчас не всё ли равно? Согласен, это наверное звучит кощунственно, но она же мертва. Ей уже не больно.

— Нельзя, нельзя, — нервно переминаясь с ноги на ногу, гудел Бекас. — Нельзя допускать появления новых повреждений на трупе. Кэп прав, если снимать, то аккуратно.

— Выбора у нас нет. Поступим так. Я сейчас забираюсь на табуретку, и приподнимаю её, удерживая за подмышки. Ты, Серёга, помогаешь мне, поднимая её снизу за бёдра. Ванёк — будь наготове, если повалится в сторону — подхватишь, — распорядился Гена. — Всё поняли?

— Да, — ответил Сергей. — Только ты будь поосторожнее с этой табуреткой. Она шаткая. Смотри, не свались с неё вместе с трупом.

— Для этого вы мне и нужны. Чтобы не дать свалиться.

— Не волнуйся, Ген, — заверил его Бекас. — Мы тебя подстрахуем.

— Хорошо. Я на вас полагаюсь, — капитан уверенно кивнул, и, набрав в грудь побольше воздуха, твёрдо выдохнул. — Ну, с богом!